[3: МОСТ В МАДАГАСКАРЕ]

Сон Чжэ Юн записал еще одно имя — Шейн Джонсон — и номер телефона, пометил: бармен, помнит, что подавал жертве радужные шоты с водкой, и поставил звездочку рядом с записью. Стоило бы вернуться к этому бармену, подумал он, и расспросить подробнее о том, кто крутился у бара, когда жертва заказывала напитки. Возможно, жертву опоили. Рогипнол в очень малой дозе мог и не лишить жертву сознания, но сделал бы ее вялой, податливой и весьма легкой добычей.

Но Сон Чжэ подождет результатов токсикологии, прежде чем развивать эту мысль.

Он защелкнул ручку в спиральном переплете блокнота и поднял голову, ища взглядом Халаджи. Какой... странный человек, подумал Сон Чжэ, наблюдая, как Халаджи разговаривает с худощавым молодым человеком в униформенной футболке персонала клуба. Халаджи держался как старый, битый жизнью волк — мрачный, свирепый и суровый, последний оставшийся в своей стае, но все равно готовый защищать свою территорию до смерти, даже когда едва держится на ногах. Его опрятные, аккуратные брюки, рубашка на пуговицах, галстук и пиджак не соответствовали производимому впечатлению; волк в овечьей шкуре, вплоть до старого шрама, начинающегося высоко на виске и змеящегося рваной линией через суровую бровь, пропускающего глаз и продолжающегося на изрезанной линии скулы, оставляя несмываемый след на загорелой, обветренной коже.

Усталость глубокой ночи явственно читалась в тенях под глазами, в небрежном пучке темных с проседью волос, все еще хранивших кое-где каштановые оттенки, стянутых резинкой, пряди падали на обветренное лицо, смешиваясь с седеющей бородой.

Но устал или нет, он оценил место преступления с острой внимательностью — хотя эта острота смягчилась теперь, когда он говорил со свидетелем, что-то защитное и успокаивающее появилось в языке его тела. Он явно раздражался, когда Сон Чжэ хотел продолжить по процедуре, но ни намека на это раздражение не было видно, когда он говорил с молодым человеком так, словно его безопасность — самое важное в мире Халаджи.

Интересно.

Вероятно, он будет мешать завершению расследования, но он все равно интересен.

Халаджи поднял голову, поймал взгляд Сон Чжэ и приподнял подбородок в знак признательности, прежде чем наклониться и что-то шепнуть молодому человеку. Халаджи сжал его плечо, молодой человек кивнул, и Халаджи отошел. Приближаясь к Сон Чжэ, он убрал потрепанный, размером с книжечку, кожаный блокнот во внутренний карман пиджака.

— Это последний, — сказал он, подходя ближе. — Криминалисты заканчивают, и они накроют тело до завтрашнего утра, когда смогут сделать больше снимков при свете дня. Вы готовы ехать?

Сон Чжэ кивнул.

— Да.

Халаджи странно посмотрел на него — словно Сон Чжэ был загадкой, в которой не хватает частей, чтобы сложить цельную картину.

— Вы мало говорите, да?

— Я говорю, когда это необходимо.

— Ага. — Халаджи отвел взгляд, его темные, грифельно-синие глаза прищурились. Он потянулся, распуская волосы; они упали растрепанными дикими прядями, обрамляя лицо и плечи. Он запустил в них пальцы, взгляд скользнул по месту преступления, по офицерам, провожающим людей к машинам, по криминалистам, собирающим оборудование. Казалось, он хотел что-то сказать, но потом почти про себя покачал головой и пробормотал: — Поехали.

Он зашагал прочь, хотя каждый шаг был скорее крадущейся походкой хищника. Даже при широких плечах и коренастом телосложении в нем угадывалось это:

Поджарый и голодный волк, изможденный, элегантно-дикий, с глазами, окаймленными острым, режущим голодом.

Действительно интересно.

Сон Чжэ убрал блокнот и последовал за Халаджи к гладкой черной машине. Фары мигнули, когда сигнализация отключилась, и Сон Чжэ позволил себе сесть на пассажирское сиденье. Халаджи скользнул за руль, включил задний ход и выехал на улицы, которые в это время ночи были почти безлюдны — остались только те, кто плелся домой после закрытия баров и случайных связей, или просыпались, чтобы начать утренние смены, поддерживающие такие города, как Балтимор.

Балтимор тоже был странным, подумал он. Лос-Анджелес был таким серым, а Балтимор — под дымкой уличных фонарей в самый темный час ночи — отливал странным, глубоким, жидким золотом.

Прислонившись виском к окну, Сон Чжэ позволил глазам полузакрыться и наблюдал, как проплывают улицы, здания сливаются друг с другом в утомительном однообразии, прерываемом перекрестками, когда центр города уступал место Внутренней гавани. Он не устал, хотя должен был; он так и не лег спать до того, как поступил вызов. Это было его первое дело в полиции Балтимора, и, похоже, оно будет уродливым.

Что-то в месте преступления казалось странно знакомым, но он не мог точно объяснить, почему. Не так, чтобы это имело смысл. Не так, чтобы он хотел об этом думать.

Вероятно, он видел то, чего не было.

Видел старые призраки. Старые тени.

Старые воспоминания, которые лучше оставить похороненными.

— LAPD? — спросил Халаджи. Голос его был тих, тихое рычание, сливавшееся с гулом двигателя, с восточным акцентом, отличавшимся от разнообразных диалектов американского английского, которые постоянно окружали Сон Чжэ — и после почти двадцати минут тишины это было... резко. Так же некомфортно, как нежеланное физическое прикосновение.

Сон Чжэ поднял голову, взглянув на него.

— Да.

Держа одну руку на руле, другую небрежно положив на бедре, Халаджи не сводил глаз с дороги.

— Я слышал, там война день за днем, — пробормотал он. — Хуже, чем в Балтиморе.

— Мне известно, — сказал Сон Чжэ. — У вас есть вопрос или вы просто констатировали факты?

Выдающее движение челюсти Халаджи — мышца напряглась и дернулась, но голос оставался спокойным, когда он заговорил. У него была задумчивая, медленная манера речи, свойственная кому-то доброму, кто сам утверждал бы обратное. Кому-то мягкому.

У Сон Чжэ было мало опыта общения с мягкостью, и он не хотел начинать сейчас.

Ему действительно стоило перестать психологически профилировать людей, с которыми он работал.

И он не хотел отвечать, когда Халаджи сказал:

— Мне просто интересно, почему здесь. Почему Балтимор.

— Мне нужна причина?

— Большинству людей нужна причина, чтобы переехать через всю страну и сменить полицейский департамент, да.

— Возможно, я не большинство людей.

Халаджи бросил на него взгляд, но больше ничего не сказал. Впереди высокий, украшенный террасами, со слегка изогнутым фасадом силуэт центрального полицейского управления прорезал ночное небо, его многочисленные и многогранные окна отражали уличные фонари и черные квадраты ночи. Сон Чжэ был благодарен, что Халаджи хранил молчание, когда заехал на парковку и заглушил двигатель.

Сон Чжэ еще не знал здесь дороги. Поэтому у него не было выбора, кроме как позволить Халаджи вести, пропуская лифт и поднимаясь по лестнице на один из верхних этажей под стук начищенных туфель по ступеням. Они вышли в оперативный зал, представлявший собой хаос столов, расставленных под разными углами, заваленных папками и бумагами; повсюду белые доски, утыканные фотографиями и исписанные заметками. Вся комната была темной, но свет лился из дальнего конца, где за стеклянной стеной горел свет в единственном кабинете, и отдаленная фигура капитана Сарате-и-Саласар склонилась над столом.

Она даже не взглянула, когда они вошли, только подняла руку, прежде чем вернуться к письму резкими, агрессивно-размашистыми штрихами. Халаджи провел Сон Чжэ к столу, стоявшему в стороне от других, в углубленном углу, который был практически тесным закутком. Стол был организован лучше остальных, папки сложены аккуратно. Компульсивность? И намеренная самоизоляция...

Хватит профилировать.

Он заставил себя сосредоточиться вместо этого на стопке папок, которые Халаджи пролистывал, откладывая несколько во вторую стопку и поднимая еще несколько, открывая и заглядывая внутрь, прежде чем остановиться на одной и извлечь ее из стопки.

— Вот, — сказал он, протягивая папку Сон Чжэ. Сон Чжэ приподнял бровь, затем взял папку и открыл ее. Халаджи устроился, опершись бедром о край стола, плечи напряглись и расслабились, когда он сбросил пиджак и перебросил его через стол, обнажая плечевую кобуру с пистолетами под каждой рукой.

Сон Чжэ наблюдал за ним из-под ресниц, под предлогом взгляда в папку. Готов снять пиджак для комфорта в предположительно безопасной обстановке, но не оружие.

— Хватит, — сказал Халаджи, откинувшись на одну руку.

Сон Чжэ поднял голову.

— Хватит чего?

Халаджи фыркнул.

— Я работаю в полиции Балтимора почти пятнадцать лет. Много межведомственной работы. Вы меня анализируете. Я знаю этот взгляд.

— Я не...

— Анализировали. Вы начинали не в LAPD. Что это было? ЦРУ? ФБР? АНБ?

Грифельно-синие глаза безошибочно смотрели на Сон Чжэ. Сон Чжэ прищурился, зубы сжались.

— Я не анализировал вас.

— Не лгите мне. Это партнерство не сработает, если вы будете лгать.

— Это не партнерство.

— Нет. Это действительно не партнерство, не так ли?

Халаджи положил руку на бедро. В его позе была определенная мужская небрежная самоуверенность, тихая, но все же присутствующая, и это действовало Сон Чжэ на нервы. С глубоким выдохом Халаджи отвел взгляд, убирая волосы с лица широкой, квадратной ладонью.

— Партнерство означало бы, что мы партнеры, — сказал он. — А я не хочу работать с вами. Вы тоже не хотите работать со мной. Это несложно понять. Но у меня есть интерес в этом деле, и у вас тоже. Так что давайте прекратим эти взгляды, похожие на змеиные укусы, и просто сделаем все возможное. Zahré mār. Хватит.

— В чем заключается ваш интерес в этом деле?

Плечи Халаджи напряженно двинулись, но тот момент, казалось, выпустил напряжение, затопившее все его тело. Спустя долгие мгновения он пробормотал, тихо и неохотно:

— ...Вы не единственный, кто злится из-за мертвых юношей-геев.

Как бы ни был косвенным этот комментарий, он все же добавил кусочек к профилю. Сон Чжэ не мог не скользнуть взглядом по Халаджи. Он не выглядел как гей, но настоящие люди никогда не выглядят. Настоящие люди выглядят только как они сами, а не как их сексуальность.

— А. Вы...?

Потемневшие глаза метнулись к нему, пригвоздили так же яростно, как прицел.

— Да. А что?

— Мне лишь интересно, поэтому ли капитан решила объединить нас в этом деле.

— Она объединила нас в этом деле, потому что это мой район, а вы попросились на него, — прорычал Халаджи. — Это не имеет никакого отношения к тому, что мы оба сошли с прямой и узкой.

— А, — сказал Сон Чжэ и опустил взгляд обратно к папке. — Как скажете.

— Я говорю, что хотел бы услышать ваши мысли по этому делу. Я слишком долго на него смотрел. Может, вы увидите то, что я упустил.

Сон Чжэ придержал язык и сосредоточил внимание на документах в папке. Отчеты с места преступления и вскрытия. Он просмотрел текст и схему коронера с минимальным интересом; слова говорили ему мало, кроме имени. Тревор Мэнсон. Фотографии сказали ему больше, глянцевые восемь на десять в том ужасном, резком свете, столь характерном для криминалистической фотографии.

Молодой человек на фото имел поразительное сходство с сегодняшней жертвой: бледно-голубые глаза, темно-каштановые волосы, высокий, крепкого телосложения. Его тело распростерлось наполовину на, наполовину рядом с опрокинутой, разворошенной кроватью в спальне с небесно-голубыми стенами. Его не расчленили, но горло было фиолетовым и содранным от следов удушения.

— Неумело, — пробормотал Сон Чжэ. — Тот, кто это сделал, никогда раньше никого не душил до смерти. Они не знали точно, сколько давления требуется или сколько времени. Была борьба. Преступник едва не потерял контроль над жертвой. — Он просмотрел беспорядок в комнате, разбросанные повсюду книги, опрокинутый стол, одеяла, сваленные на пол. — Как давно это было?

— Около восьми месяцев. Дело закрыто как холодное. Зацепки иссякли примерно через две недели работы.

— Жертвы весьма похожи.

— Да.

Сон Чжэ сжал губы, позволив своему мозгу просто... остановиться на несколько мгновений. Очистить разум от намеренных мыслей и просто позволить фактам дрейфовать, чтобы увидеть, как они пересекаются и соединяются, если пытаться направить их по определенному пути. Беспорядочное мышление, как могли бы назвать это некоторые; другие могли бы назвать это интуицией; он называл это менее чем логичным, но это помогало ему работать над трудными проблемами во многих случаях. И пока мысли дрейфовали, одно слово встало на место:

— Практика.

Голова Халаджи резко поднялась.

— ...что?

— Если преступления связаны, это была практика. Это было первое убийство преступника. Он ничего не хотел от этой жертвы. Он только хотел опробовать свою методологию. Отработать убийство и внести необходимые коррективы, прежде чем нацелиться на сегодняшнюю жертву.

— Что подтверждает вашу теорию о личном характере. Что Дэриан Парк был кем-то особенным для преступника.

— Возможно. Также возможно, что я хочу, чтобы моя теория была верна, и поэтому создаю собственное подтверждение. — Сон Чжэ изучил крупный план следов удушения на шее жертвы. Те же пилящие следы, что-то с рисунком по спирали, хотя он думал, возможно, на этот раз нейлоновая витая веревка, судя по разнице в размере и текстуре ссадин. — Вы оставили бумажник Парка, не так ли?

— Да.

— Могу я взглянуть?

Халаджи наклонился, схватил свое пальто и порылся в кармане.

— Наденьте перчатки. Никаких отпечатков на уликах.

Сон Чжэ сдержал ответ тончайшей нитью, достав свежую пару перчаток из своего кармана. Гордость закипала, острый ответ готов был сорваться с губ; напоминание, что жетон, который показывал Халаджи, принадлежал сержанту-детективу, а Сон Чжэ был выше рангом как лейтенант-детектив, и он заработал это повышение не тупыми ошибками вроде неправильного обращения с уликами.

Но он прикусил язык. Он был новым в Балтиморе и успеет нажить достаточно врагов и без того, чтобы начинать с первого же дела.

Тем не менее, щелчок перчаток на запястьях принес странное удовольствие, словно тугая латексная удавка смыкалась вокруг шеи Халаджи.

Халаджи протянул пакет с уликами, в котором лежал бумажник Парка, держа его двумя пальцами. Сон Чжэ потянулся за пакетом, но когда его пальцы почти коснулись пальцев Халаджи, тот резко отдернул руку. Сон Чжэ замер.

— Что?

Халаджи посмотрел на его руки.

— Они латексные?

— Да.

— Аллергия на латекс.

Сон Чжэ уставился на него бесстрастно. Он уже слышал это раньше. Халаджи склонил голову, затем внезапно издал резкий, грубый, отрывистый смешок, который только укрепил этот образ волка: один быстрый, хриплый, кашляющий звук, с рычащими нотками и сверкнувшими острыми зубами.

— Убери свои гребаные мысли из канавы, Юн. Я серьезно. И я использую овечью кожу.

Сон Чжэ нахмурился.

— Мне не нужно знать такие вещи о вашей личной жизни.

— Тогда не смотри на меня так, словно ты думал именно о том, о чем, я знаю, ты думал. — С усмешкой Халаджи снова протянул пакет с уликами. — Бери. Не прикасайся ко мне и подумай о том, чтобы использовать винил, пока мы работаем вместе.

Сон Чжэ только фыркнул и взял пакет с уликами, осторожно сжав его снизу и вытягивая, не соприкасаясь с кожей Халаджи.

Jaji, подумал он, но сжал зубы так сильно, что они заболели, и вытряхнул бумажник на ладонь.

Он раскрыл его, пролистнув удостоверение личности, чтобы проверить отделение для купюр. За двадцатками лежало несколько чеков, смятых до такой степени, что стерлись чернила. Он проигнорировал явно нечитаемые и вытащил несколько, выглядевших более свежими. Один с заправки, но два — из местной франшизы по продаже острых крылышек. Он разгладил их между пальцами, всматриваясь, затем замер, нахмурился и прищурился на суммы.

Ноль, оба раза.

— Халаджи. — Он протянул чеки. Халаджи наклонился, вгляделся в них, затем тихо цокнул языком.

— Скидка сотрудника. С этого стоит начать поиски. — Соскользнув со стола с какой-то звериной грацией, Халаджи подхватил пальто, перекинул через руку и мотнул головой в сторону двери. — Начнем с ресторана, потом проверим университет, посмотрим, найдем ли его друзей или кого-то, кто его знал. Захватите бумажник и другое дело.

Сон Чжэ уставился ему вслед.

— Сейчас... — Он запнулся, проверил часы. — Четыре утра.

— А мне нужен завтрак и как минимум полгаллона кофе. Можете пойти со мной или встретиться в ресторане, но я все равно пойду завтракать.

Сон Чжэ закрыл глаза, взмолился о терпении и засунул чеки обратно в бумажник жертвы, прежде чем вернуть бумажник в пакет для улик и убрать пакет в карман.

— Ладно, — пробормотал он, зная без тени сомнения, что пожалеет об этих словах до восхода солнца. — Я пойду.

— Да? — Снова бросив этот взгляд, говоривший, что Халаджи, вероятно, думает о чем-то, что Сон Чжэ сочтет неприятным, он накинул куртку и зашагал к выходу на лестницу. — Тогда пошли, если идешь.

Сон Чжэ двинулся следом — и замер, почувствовав покалывание чужого взгляда. Он оглянулся через плечо.

Капитан Сарате подпирала подбородок рукой, наблюдая за ними обоими через открытую дверь своего кабинета, обе брови приподняты, выражение лица такое бесстрастное, что не оставалось сомнений: она изо всех сил сдерживается, чтобы не рассмеяться.

— Ну, детектив Юн? — сказала она. — Идите, если идете.

Сон Чжэ приподнял верхнюю губу, но сдержанно кивнул своему капитану, прежде чем развернуться и зашагать вслед за Халаджи.

Не прошло и двух часов на этом деле, а у него уже разболелась голова.

 Zahré mār – с персидского змеиный яд, используется как ругательство

 Подозреваю, что искаженное 자자(Jaja), что-то вроде “Ну-ну”