призрачный бег 15-3

призрачный бег 15-3



В тот день я решил прогулять последний урок. В кино показывали очередную часть “Крепкого орешка” с Брюсом Виллисом и мне очень хотелось ее посмотреть на большом экране, а сеансы с дешевыми билетами показывали только в урочное время, так что приходилось выбирать — рискнуть и сэкономить или же пропустить свежего Макклейна, которого можно было назвать чуть ли не единственным честным персонажем того времени. По правде говоря, я хотел такого отца, похожего на героя Брюса Виллиса, раздолбая, циника, прожженного копа, побитого жизнью, но в душе — славного парня, который в трудную минуту кроме “Я занят”, возьмёт баскетбольный мяч и пойдёт вместе с тобой развеяться на пару часиков, вызывая зависть дворовой шпаны. 

Кочергин почему-то отсутствовал. Я подозвал на перемене Витю Щербина, маленького коренастого паренька из многодетной семьи, с которым мы вместе ходили на секцию баскетбола. Вите ничего не светило, с таким ростом в баскетбол не играют, но тем не менее, его упорство вызывало восхищение не только мое, но и всей команды, включая, разумеется, и тренера, Николая Петровича Строкова, супергиганта в смысле роста, превышавшего любые разумные пределы и составлявшего, если мне память не изменяет, добрые двести пятнадцать сантиметров. Большой Ник, как мы его называли за глаза, успел отыграть в НБА целый сезон за Сиэттл Суперсоникс, что в наших глазах выглядело чуть-чуть выше уровня “Бог”. 

— Вит, пойдём на “Крепкого орешка” на час. Я плачу за билеты. — Я прекрасно знал, что иной раз Витя не завтракает, потому что в семье не хватает денег на всех шестерых детей, а поход в кино для него был сродни восхождению на Эверест или поездке в Лас-Вегас, — несбыточной мечтой. 

Скорее всего, те три или четыре раза за восемь лет, что я водил его в кино были его единственным культурным развлечением. Кому-то может показаться невероятным, что в наше время такое возможно, но я хочу вас заверить — бывает ещё и похуже. Щербиным ещё повезло, государство им выделило жилье в новостройке, а есть семьи, что ютятся в лачугах, похожих на крестьянские кибитки на картинах художников восемнадцатого века. И если снаружи можно им умиляться, особенно, если видишь такое впервые, то внутри такие лачуги производили гнетущее впечатление. Именно в такой они и жили до переезда, я иногда заходил к Вите в гости, перед тем, как мы бежали вместе на тренировку. 

Он быстренько смекнул в чем дело. Последний урок литературы у строгого Адриана Владиленовича Ставинского, которого побаивался даже сам Кочергин. Вите светил крепкий трояк, как говорят в таких случаях. Ставинский, скорее всего понимал, что ученику из многодетной семьи просто не до уроков, приходя домой, Вит нянчился с двумя близняшками Верой и Надей трёх лет отроду, потом ждал из школы первоклассника Петю, третьеклассника Аркашу и второклассницу Любу, кормил их, проверял уроки и все такое. Не каждый день, конечно, но если у вас есть знакомый из многодетной семьи, то вы в курсе, что свободная минутка там выпадает очень редко, а если честно, то никогда. 

Поэтому и оставалось стопроцентно условно-свободное школьное время, которым иногда грех не воспользоваться. Я же шёл твёрдым хорошистом, сказать, что литература была моим любимым предметом, наверное значит покривить душой, все же любимый предмет, как ни крути, физкультура, но и отвращение я к ней не испытывал, честно прочитывая задаваемые Ставинским произведения и мало что в них понимая, я умудрялся сносно писать сочинения, рассказывать о целях и мотивах героев, и даже, что вызвало неподдельное уважение Адриана Владиленовича, выиграть конкурс короткого школьного рассказа, проводимого среди всех классов. Честно говоря, я и сам не ожидал. 

Тема конкурса, являвшегося любимым детищем Ставинского звучала так: “Человек — хозяин своей судьбы”. Пафосно, да. И тем не менее. Я подумал, что многие из нас, гордящиеся своим положением, внешними атрибутами, вовсе не являются хозяевами судьбы, а если внимательно рассмотреть, то и вовсе выходят рабами. Поэтому, чтобы стать хозяином своего жизненно пути, нужно научиться отличать важное от неважного и постоянно работать над собой. Я привёл в качестве примера несколько одноклассников, проследил их жизненный путь и объяснил, почему Кочергин, к примеру, не властвует над своей судьбой (как оказалось, верный вывод), а Витя Щербин — наоборот, все делает правильно (я ошибся). 

Единственное, что я не учёл, со всей пылкостью расписывая тернистый путь одноклассников, это то, что Адриан Владиленович зачитает лучшие работы на специально созванном собрании, где присутствовала половина школы. 

Он зачитал мой рассказ в притихшем зале: каждое слово впечатывалось в сознание чётко, ясно и неотвратимо, вызывая во мне странное ощущение гордости и страха. Неужели я мог такое написать, — думал я, опустив взгляд в пол. Что подумают одноклассники? 

Страх значительности, монументальности произведения, его выводов, преследует меня до сих пор, поэтому я редко берусь за широкие, общественно-политические темы, предпочитая более житейские, приземлённые истории. 

— Кочергин — раб? — отчётливо прошептал кто-то в зале и я понял, что при всей своей монументальности, рассказ не спасёт меня от неминуемой драки. 

Ситуацию усугубляло то, что выводы, да и весь лейтмотив повествования не вызывал каких-лито сомнений, а образный язык рассказа многократно усиливал эффект, который и так походил на взрыв водородной бомбы в курятнике: все смешалось, полетели перья и уже было не различить — где свои, а где чужие. 

В качестве приза Ставинский освободил меня от выпускных экзаменов по литературе и рекомендовал меня к поступлению на филфак. Но, как вы знаете, я пошёл немного левее (или правее, кому как больше нравится), и поступил на журфак.  

— А, черт с ним, со Ставинским! Ты платишь, значит идем! — Витя засмеялся, и я вместе с ним. Когда ты не видишь дальше собственного носа, то любое мероприятие, выходящее за рамки привычного уклада, вызывает эйфорию. 

Мы побежали к кинотеатру “Москва”, до которого через пустырь позади старого цементного завода, рукой подать. 

Я бежал спереди, подгоняя Витю энергичными криками. 

— Догоняй, копуша! Эй, улитка, ползи быстрей! Черепаха, шевели своими лапками! — мы звонко смеялись после каждой моей новой шутки и, конечно же, никто друг на друга не обижался. Друзья могут называть друзей как угодно, пока их сердца бьются в унисон. 

Дорожка проходила среди зарослей дикорастущих кустов бузины, можжевельника и малины, когда-то на этом месте находился дачный посёлок, потом его частично снесли ради строительства цементного завода, который в конце концов обанкротился и замер, превратившись в любимое место как мальчишек — искателей приключений, так и подростков, чьи помыслы вертелись вокруг алкоголя, наркотиков и девочек. 

Мы уже порядком углубились, оставалось добежать до бетонного ограждения, пролезть в щель между плитами и через сто пятьдесят метров выйти с заднего двора кинотеатра, срезав таким образом почти километр, если идти в обход. 

Я продолжал источать шутки, предвкушая удовольствие от предстоящего просмотра, когда вдруг понял, что Вит не откликается, не смеётся вместе со мной. 

Я оглянулся. Витя пропал. Он мог свернуть не на ту тропку, в зарослях это немудрено, особенно если бежишь быстро (а мы неслись галопом), мог подвернуть ногу, но тогда бы он закричал благим матом. Я ничего не слышал. 

Только-только я слышал его учащённое дыхание, заливистый смех, перемежаемый ответами на мои шутки, и в одно мгновение он пропал. 

Я остановился. Прислушался. 

Слева у мелкого ручья, вытекающего с территории завода, громко стрекотал кузнечик. Вдали глухими ударами молотила сваезабивочная машина. 

Я решил вернуться назад. Вперёд он вряд ли побежал, все-таки деньги у меня. Когда я вышел на лужайку, со всех сторон обрамлённую глухими кустами, посреди которой виднелось чёрное пятно кострища, то невольно остановился, поражённый увиденным. 

На противоположной стороне лужайки, обхватив локтем шею Вита, стоял разъяренный Кочергин в окружении четырёх незнакомых мне подростков сомнительной внешности. Позади них стояла Оля Гришанова. 

— Это я-то — раб?! —медленно, по буквам, произнёс Кочергин. Мышцы под его борцовкой взбугрились и ходили ходуном, перекошенное злобой лицо, красное, поплывшее пятнами, потеряло человеческий облик, — так бывает, когда человек полностью утрачивает над собой контроль. 

Он закуривал одну за одной, но не сделав и затяжки, выплёвывал сигарету в канаву. На его руки, прижатый лицом к потной майке, висел Вит и болтал короткими ножками, пытаясь освободиться, однако это было все равно, что освободиться из объятий гидравлического пресса. 

Я посмотрел на Олю, стоявшую за широкой спиной Кочергина, но она, закрыв руками лицо, не смотрела в нашу сторону, похоже, все происходящее тоже стало для неё шоком. Она стояла неподвижно, смиренно, до меня доносился еле уловимый запах ее лёгких цветочных духов. 

— Раздевай его, Гога! — гаркнул Виталик, приподымая на руке барахтающееся тело моего друга. 

Я остолбенел. Я ожидал что угодно, только не такое развитие событий. 

Подскочивший здоровяк, одетый словно портовый рабочий, в мешковатый синий комбинезон, заляпанный масляными пятнами, крякнул, смачно выругался, потом вцепился в кончики Витькиных джинсов. Тот брыкался из последних сил.

— Не надо! Пожалуйста! Пацаны! Я не виноват!!! Да что ж вы… — одна его нога выскочила из рук Гоги и смачно впечаталась тому в физиономию. 

Парень в комбинезоне на мгновение растерялся и выпустил вторую ногу Вита, вместе они, почуяв свободу, замельтешили в воздухе со скоростью автомобильных поршней рвущейся на старте гоночной машины. 

— Помоги, — бросил Гога стоящему справа от Кочергина парню с вдавленным внутрь боксерским носом и пустым отсутствующим взглядом. 

Кочергин в одно мгновение перевернул Вита лицом наружу и тот, увидев своих экзекуторов заверещал с удвоенной силой. 

Тот, что со сломанным носом, нанёс Виту пару молниеносных ударов по корпусу, отчего мой друг обмяк, они схватили его за штаны и стянули их вместе с трусами. 

Я метнулся по направлению к ним, понимая, что шансов нет, однако, не добежав и трёх метров, между нами возник четвёртый бугай. В его руках блестела алюминиевая бита. 

— Ещё шаг и я переломаю тебе ноги, — процедил он, глядя мне прямо в глаза. 

Сомневаться в его намерениях не приходилось. Недобрая, мерзкая улыбочка блуждала на его заросшем щетиной лице. 

— Так кто тут свободный? — заорал Кочергин. — Это я тут свободный, тварь! А ты — мой раб! Ты понял это, сука?

Я застыл на месте, не зная, что мне делать. 

— Снимай этого гомика! — заорал Кочергин парню в комбинезоне. Тот загоготал, достал телефон и начал снимать скулящего Вита без штанов. 

В этот момент я понял, что нашей дружбе пришёл конец, что это именно по моей вине происходит то что происходит, унижение, которое останется с ним до конца жизни.

— Ольчик, глянь на него, какой у него мелкий стручок! — она не отнимала рук от лица и мотала головой. Кочергин дотянулся до ее рук и резко рванул: — Смотри, говорю на этого карлика-гомика!

— Отпусти его! Отпусти его, урод! — вдруг закричала она, разрыдавшись. 

Я бросился напролом в сторону улерживающего Вита Кочергина, намереваясь пробиться намолотим через бугая с битой, но тот оказался проворнее, чем я думал. 

Отскочив в сторону, он сделал короткий замах. Просвистевшая металлом бита опустилась на мое колено, пронзив всю ногу огненным электрическим импульсом, который мгновение спустя разорвался в голове ослепительным взрывом боли. 

Взмахнув руками, я полетел в чёрный круг кострища, чувствуя, как осколки разбитых бутылок вонзаюися мне в руки. 

— Что ты сказала, сука? Что?! Я не расслышал?

— Отпусти его, сволочь! — твёрдо ответила Оля, глядя ему прямо в глаза. 

Кочергин посерел от злобы и изумления. 

Его рука расжалась, Вит выскользнул из захвата прямо голой залницей на заплёванную, покрытую сплошь и рядом окурками и пивными пробками землю. 

Одним движением Кочергин содрал платье со стоящей прямо перед ним Оли. Она инстинктивно прикрылась руками, но все равно я успел заметить ее красивую грудь. 

— Так ты за них, шлюха? Я всегда знал, что ты мерзкая грязная шлюха. — Он влепил ей пощёчину и она, не удержавшись на ногах, упала рядом с Витом. 

— Отсоси у этого карлика, тварь! Или Джек переломает ноги твоему дружку! 

Я инстинктивно поджал здоровую ногу, сворачиваясь в клубок. 

Парень, которого Кочергин назвал Джеком, начал делать замах и, клянусь Богом, меня ничто бы не спасло: я видел как он примеривается, высчитывая траекторию биты с прицелом поразить вторую ногу, видел, как крупная капля пота стекает с его разорванной пополам мочки уха, видел шрам на лбу от глубокого пореза, водянистые безжизненные глаза и ухмылку, не оставляющую никаких надежд. 

Ещё я видел пытающегося прикрыть свою наготу Витю, почти голую Олю рядом с ним, рыдающую, униженную, испытавшую крушение своих надежд и паление своего героя и знаете что? — только не кидайте в меня камнями: я был рад. Я готов был отдать вторую ногу лишь бы этот мудак не останавливался и показал ей своё настоящее лицо до конца. И этот мудак показал. 

— Давай, заползай на этого вонючего карлика! Покажи как ты умеешь трах-трах-т-рах! — Виталик возбужленно задвигал тазом, остальные парни заржали, один из них продолжал снимать происходящее на телефон. 

— Я не шучу, шлюха, ползи на него! Давай сверху, как ты любишь! Оседлай вонючего гомика, ну давай же! Не стесняйся, тут все свои, правда Леша?!

Я молчал и молился. 

Давай, Виталик, не останавливайся! Прошу тебя, покажи ей себя, чтобы наверняка! 

— Что ты там шепчешь, мудила? — взревел Кочергин, обращаясь, видимо, к мне? — Молишься, сука?! Молись! Это все, на что ты способен!

Я видел как он толкнул Олю ногой в спину и она опрокинулась на скрючившегося Вита. 

— Вот так! — радостно загоготал Кочергин. — Покажи нам! — следующим движением он сорвал с неё лифчик. 

— Нравятся шлюхи, мелкий уродец? Да тебе больше никто не даст, посмотри на себя! Пользуйся случаем, второго такого не будет!

Кочергин вошёл в раж, кажется, он совсем потерял связь с реальностью. 

— Так это я не хозяин своей жизни, да? Не слышу ответа! Вы слышите? — он заорал своим дружкам. — Те замотали головами. 

— Это я раб?! Теперь ты научишься писать правильно. Ты усвоишь этот урок, падаль! — он подошёл ко мне и наступил измазанным кроссовком на распухшее колено. — Твоё место в грязи, потому что ты и есть грязь на моих кроссовках! — Лижи их! Вычисти мои кроссовки, урод! Дай мне биту, я сломаю ему вторую ногу, чтобы быстрее соображал, — он протянул руку к Джеку, стоявшему чуть поодаль. 

Джек протянул ему серебристую алюминиевую биту и я понял, что Кочергин и правда сломает мне вторую ногу. 

Оля смотрела на меня расширенными от ужаса глазами, забыв о своей наготе. 

— Лижи, — заорал Кочергин, подымая биту над головой. 

Кто-то коснулся моего плеча. Я хотел повернуть голову и посмотреть, кто, хотя и так знал ответ. Это был ОН. 

Я теперь знал, что мне делать. 

— Вылижи мой чертов кроссовок, а потом отсосешь нам всем по очереди и мы в расчёте. — Кочергин поставил свой вонючий лапоть, измазанный в грязи, говне и черт знает в чем, прямо возле моего лица. 

Я медленно приподнялся на локте, обхватил его ногу с обеих сторон руками и приблизил рот к кроссовку. 

— Молодец! Во-от! Так! Умничка!

В следующее мгновение я приподнял его джинсу и молниеносным движением вгрызся в розовую плоть, покрытую мелкими волосками. Послышался треск разрываемой кожи, мяса, сухожилий, на лицо мне хлынула тёплая струя крови. Сомкнув челюсти изо всех сил, я дёрнул головой от себя, вырывая из его ноги кусок живой плоти. 

Кочергин взвыл, выпуская биту из рук, она упала где-то рядом с моей головой. Спустя пару секунд он орал как поросёнок на бойне, валяясь по траве между мной и Витей с Олей. 

Из его рта изрыгались нечленораздельные проклятия, кровь хлестала как из ведра, заливая поляну бурыми каплями.

— Что стоишь, скорую! Скорую вызывай, мудак! Что ты снимаешь, не снимай меня! Аах, как больно! Мама!

Обескураженные дружки стояли не шевелясь. 

— Как звонить в скорую? — обронил кто-то из них. 

— Откуда я знаю, — бросил тот, что в комбинезоне. — Это не моя затея была. 

Я видел, что Оля схватила платье, быстро его надела, потом она подобрала джинсы Вита, подала их ему и, пока он пытался их напялить дрожащими руками, подошла ко мне. 

Колено распирало так, что на него было страшно смотреть. 

Она присела рядом со мной, потом неожиданно наклонилась и поцеловала меня в щеку. 

— Ты молодец, — сказала она. — Прости меня. 

— Нет. Это я виноват, это ты меня прости. Все из-за меня. 

— Куда я раньше смотрела? — сказала она, обращаясь скорее к самой себе. — Как я не разглядела такое ничтожество?

Несмотря на дикую боль в колене, все мое существо ликовало: я хотел обнять и прижать ее к себе, насладиться запахом ее цветочных духов, гладить ее колени, целовать ее губы, шею, нос, щеки — все это я уже не раз проделывал в мечтах, понимая, что им никогда не осуществиться. 

Но жизнь умеет преподносить сюрпризы. Кто бы мог подумать, что мое сочинение, мой рассказ, ставший причиной разрыва с лучшим другом, который не смог мне простить своё унижение (если бы там не было Оли, все могло быть иначе), стал поворотным моментом не только для меня, но и для многих людей, меня окружавших. 

У меня все равно ничего не вышло с Олей, потому что буквально через неделю я загремел в диспансер, видимо, нервное потрясение сыграло свою роль. 

Вит перешёл в другую школу и мы перестали общаться. 

Но тот поцелуй я запомнил навсегда, как и тот безумный страшный день.