28.4

Обещания никогда не притрагиваться к алкоголю Жека не выполнила. Зимней ночью ее, подвыпившую пятнадцатилетку, подобрали с обочины бетонки.

По разбитому асфальту с протертой коркой белесого льда изредка проезжали дребезжащие от музыки тачки. Некоторые подчеркнуто убогие из-за гоночных спойлеров на багажниках, некоторые посолиднее. Почти все они сворачивали в кусты чуть дальше по дороге, где кипела торговля недорогими половыми утехами.

Пару раз Жеке свистели из машин, но она не реагировала, ковыляла незнамо куда, проваливаясь на каждом шагу в затвердевшие серые сугробы. В одну ее кроссовку забился снег, вторая потерялась, и Баширова буровила наст ногой в мокром ледяном носке, который к тому же еще и порвался на пятке.

— Дождик… я иду по лужам… мне никто… не нужен… — бормотала она, как речевку, подстраивая заевший тупой текст под шаги.

Неизвестно, как далеко она могла уковылять и во что угодить на ближайшей торговой точке, но одна из машин скатилась на обочину. Опустилось стекло.

— Девочка, помощь нужна? — спросил женский голос.

Баширова прервала свой медитативный бубнеж, чтобы послать доброжелательницу известно куда, но взглянула на нее и чуть просветлела умом, будто в сугроб ее сунули не голой пяткой, а головой.

Женщина включила в салоне свет, нагнулась к пассажирской двери, чтобы видеть Жеку и чтобы Жека ее видела, застыла с вытянутой рукой, готовая приоткрыть для нее дверь. Доверчивый и глупый жест на дороге, где ночью все выглядит страшным и заброшенным. На одной стороне силуэты голых тополей и вышек ЛЭП с провисшими тяжелыми проводами, источающими мерное нескончаемое «бззззз» в холодном бензиновом воздухе, на другой — колючие черные сгустки кустов да длинная стена гаражей, исписанных желтыми неровными буквами: «Замена масел, подвеска, клапана» и «Автоэлектрик, вывоз металлолома». Плохое место, чтобы заводить разговоры с одинокими пешеходами.

— С тобой все нормально? — спросила она.

Баширова таращилась на нее, не в силах удержаться. Женщина оказалась очень молодая и вроде как не совсем здешняя, хотя разговаривала без акцента. Губы у нее были такие, будто ей под кожу вкатили вишневый сок, а Жеке в ее состоянии требовалось не так уж много, чтобы заполучить что-то вроде любовного инсульта. Во всяком случае, кровь в мозг ей поступать точно перестала, иначе она ни за что бы не села ночью в чужой автомобиль.

Шурша пуховиком, она неуклюже влезла на заднее сиденье — вперед в таком виде не решилась, а ну как та разглядит ее поближе, да и передумает.

— Куда тебе?

Баширова не ответила. Ехать к отцу и его мармеладной Любаше желания было маловато. Она планировала торчать на хате у подруг до самого утра, да так и не поняла, чего ее понесло на прогулку. Может, поссорилась с кем, или просто выскочила башку проветрить, да забыла вернуться.

— Ну? — услышала она нетерпеливый окрик. — Уснула там?

Она обернулась, посмотрела на Жеку, вопросительно задрав брови. Глаза! Ой-ой-ой, какие у нее были глаза…

Баширова швыркнула носом:

— А к вам можно?

Свет в салоне погас, и от женщины остались только половина взгляда в зеркале, плечо, облитое слабенькой полоской уличного света, и голова, как у египетской царицы. Баширова задумалась, можно ли сказать «изящная голова», и когда решила, что можно, автомобиль уже вовсю катил вдоль улицы Мичурина — Жека определила это по поблескивающим во льду трамвайным путям и вытянутым темным окошкам сталинок.

— Родители твои где живут? 

Жека коротко и с поэтической точностью обозначила — где.

— Окей, — согласилась женщина. — Сбежала из дома?

— С тусы. — В машине было тепло, сиденье под Жекой покачивалось, как на мягких волнах, и расспросов ей совсем не хотелось, а хотелось завалиться на бок и уснуть.

— Могу поинтересоваться, на каких тусах теперь спаивают школьниц и отправляют гулять по бетонке? Ты же школьница?

— Хуельница, — обиженно отозвалась Жека. Слово «бетонка» в народе ни с чем, кроме проституции, не ассоциировалось, так что вопрос ее оскорбил.

— Окей, — согласилась женщина. Машина свернула вдоль трамвайных рельсов. Баширова припала головой к окну и прикрыла глаза. Плыть в теплой полутьме неизвестно куда было так хорошо. Пусть бы это не заканчивалось, пусть бы она уснула и растаяла без следа, чтобы ничего этого не было, ничего не было вообще, а была бы только эта, с вишневыми губами, глазами, как горький шоколад, и с бровями, похожими на спинки маленьких куниц. (Как-то эти куницы назывались? Жека не могла припомнить.) Пусть бы она везла ее и везла в ночное зимнее небо, как Снежная Королева везла в своих санях укутанного в шубу Кая…

Из дремоты Жеку вырвал звук ручника, она резко выпрямилась и вытаращила глаза. Машина остановилась. Голова болела и кружилась. Баширова прежде не догадывалась, что такие ощущения могут появиться одновременно. Оттаивающие пальцы на ногах и руках кололо, будто по ним колотили чертополохом.

— Приехали, — сообщила женщина.

— Куда? — Жека с опаской разглядывала окна с облезлыми решетками в виде солнышка. За белыми больничными шторками горел свет.

— К ментам — куда, — щелкнул ремень безопасности, — посиди пока тут.

— Ой не-не-не, — запаниковала Жека. — Какие менты? Не надо, пожалуйста. Я щас выйду. Все, не надо никуда.

Она схватилась за ручку двери, подергала, но дверь оказалась заперта. Тогда Жека вцепилась в черную пимпочку, которая отвечала за блокировку, дернула ее вверх.

— Сядь, — приказала женщина.

Баширова села, как послушная овчарка, однако повторила:

— Не надо, пожалуйста.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — ответила она, подумав. Думалось не очень хорошо, однако ей удалось вовремя заметить скрытый в вопросе подвох.

— Ну да, а я — прима Большого театра.

— А вы — нет?

— Мы с тобой просто сейчас зайдем в отделение, они разберутся, где ты живешь, и передадут тебя родителям. Полвторого ночи, тебя с собаками по всем моргам уже искать должны.

— Зачем в морге собаки? — заинтересовалась Баширова.

— Боже, помоги, — попросила женщина.

— А почему к вам нельзя?

— Потому что я не похищаю глупых пьяных соплюх, — раздраженно ответила та и опять обернулась. — Есть телефон, чтобы я им позвонила?

— Хуелефон, — насупилась Баширова и шмыгнула носом, едва удержавшись от того, чтобы утереться рукавом и таким образом отклонить предположение о соплюхах. — К ментам не пойду. Или к вам, или по съебам даю.

В подтверждение угрозы она приоткрыла дверь и высунула на улицу ногу в рваном носке. После теплого салона ступню обдало зверским холодом.

— Сядь! — рявкнула женщина.

Баширова тут же смирненько села и сложила руки на коленях.

— И что я должна с тобой делать?

— А вам лет сколько? Хотите меня удочерить? Вы одна или с мужем живете? Дети есть? Если нет, я то, что нужно: к горшку приучена, пальцы в розетку не сую, посуду хорошо мою — тарелки всегда с двух сторон намыливаю.

Она знала, что придуривается, и не надеялась получить хоть каплю понимания. Скорее, это она понимала сказочную дамочку, которой не повезло подцепить эдакий репейник, но поделать с собой ничего не могла.

— Уже очень поздно, мне нужно ехать домой. Я хочу тебе помочь, но для этого нужны взрослые, которые за тебя отвечают…

— Сами-то чего на бетонке в это время забыли? — перебила ее Жека, подозрительно прищурившись. Разговор ей не нравился, и требовалось во что бы то ни стало перевести тему, но не тут-то было.

— Тебя выгнали из дома или сама ушла?

— Да какая разница? Можно, я у вас переночую, раз вы такая добренькая, и утром свалю?

— Не-а, — сказала женщина. — Исключено.

— Муж не разрешит?

— Если ты сейчас убежишь, я вообще не смогу тебе помочь, понимаешь?

Все-таки женщина была туповата. Красивые все тупые, это Жека давно из телевизора выучила. Еще и заботливую из себя строит, а сама в ментовку приволокла. Ну тут все понятно — один раз разрешаешь о себе позаботиться, и все, пиши пропало, делать с тобой будут, что захотят.

— Не надо мне ничего от вас, — ответила она и, собравшись с духом, рывком выскочила из автомобиля, чтобы тут же узнать, что это такое — стоять в одной мокрой кроссовке на укатанном снегу, когда органы чувств не защищает алкогольный угар.

Воздух промерз до металлического звона, пятку в рваном носке опалило морозом, и Баширова быстро-быстро засеменила к дороге, понятия не имея, что делать. Дом, где отец должно быть спал, нарезвившись с Любашей, был на другом берегу, и идти до него по Жекиным прикидкам пришлось бы неделю. Может, и впрямь стоило заявиться к ним под утро в сопровождении ментов? Или как там оно делается? Дождаться, чтобы они вызвали батю, и тот примчался по холодку в развевающихся семейных трусах? Примчится он, как же…

На выезде она поскользнулась и шлепнулась бы на задницу, но ее поймали за подмышки и поставили на ноги. Баширова затрепыхалась, вырываясь, поскользнулась снова, но устояла. Отбежала в сторонку куропаточьим шагом.

— Да хрен с тобой. Садись, поехали, — сказала женщина.

Вне автомобиля она оказалась еще лучше, чем представлялось, хотя и выглядела не очень настоящей. В дубленой курточке с рыжим меховым воротником и джинсах, заправленных в сапоги, Жекина спасительница могла быть греческой богиней Энио, если бы ту не изображали вечно с разинутым ртом, или героиней иностранного сериала про крутых следаков, или отлитой из пластика мультипликационной фигуркой из каких-нибудь «Мышей-рокеров с Марса». Ей определенно стоило носить пистолет и время от времени целиться в плохишей. Может быть, даже на фоне бьющих в землю молний. Молнии бы ей пошли. Жека сомлела и пошкандыбала за ней обратно в машину.

— Вы меня по правде заберете? Меня никто не ищет, вот клянусь, никто не ищет, — с идиотской улыбкой повторяла она, впихиваясь обратно на заднее сиденье. — Мы по правде к вам едем? Прямо на хату?

— Прямо на хату, — сердито подтвердила женщина и ни с того ни с сего добавила: — Это обойдется старику в лишних пятьсот долларов.

Машина сдала назад от дверей участка, где над входом тускло горел светильник с разбитым корпусом.

— Кто-то станет платить деньги за то, чтобы такой дьяволенок вернулся домой? — в тон ей отозвалась Баширова и на мгновение почувствовала себя окрыленной, потому что та половина взгляда, что виднелась в зеркале заднего вида, оказалась вся посвящена Жеке, и это был совершенно новый взгляд. С таким не спрашивают, почему пьяная малолетка шляется ночью по нехорошему району, с таким начинают подозревать, что имеют дело с халифом ар-Рашидом инкогнито.

*

Богини ездят на колесницах. Вернее, на старенькой тойоте, которую проветрившаяся Жека наконец разглядела в люминесцентном сиянии дворовых фонарей. И живут в чертогах. То есть в человейнике под названием «улучшенка» с шахматным узором на панельных боках и четырнадцатью одинаковыми подъездами. Ну и ладно, в конце концов не колесница делает богиню богиней, а наоборот.

На второй этаж они поднялись пешком в треморном моргании и потрескивании ртутных ламп. Позади Башировой на ступеньках осталась строчка мокрых следов от измызганного носка, и она тихонько его стянула, пока богиня побрякивала ключами, отпирая железную дверь.

За дверью оказалась чистенькая и как будто совсем необжитая квартира, нарезанная на просторные отсеки: из квадрата прихожей можно было почти целиком увидеть квадрат кухни и квадрат единственной комнаты.

— Стой тут, не шевелись, — богиня стащила сапоги, забросила их под вешалку и ушла куда-то в дальний угол комнаты. Жека посмотрела вниз на посиневшую босую ногу и поняла, что очень устала и хочет пить.

— Меня Женя зовут, а вас? — спросила она в направлении удалившейся богини. После всего, что между ними было, пора бы и познакомиться.

— Анна Витальевна, — та появилась со стопкой вещей в руках и чрезмерно блестящими глазами. Жека спросила себя, не под веществами ли ее спасительница, и пришла к выводу, что нет. Каждое ее движение говорило о присутствии здесь и сейчас, а глаз у Башировой на такие штуки был наметан.

— Вы училка, что ли? — вопрос был глупый, Жека и так это знала. Но все женщины, которых она звала по имени-отчеству, обычно были училками, и короткие волосы тоже носили одни училки, только у тех всегда была химическая завивка, открывавшая складчатые пожилые затылки над засаленными воротниками жутких платьев, а Анна Витальевна была без химии и выглядела как из журнала.

Баширова вытянула шею, разглядывая раскладной диван у стены — скомканное одеяло и подушка с вмятиной рассказывали историю торопливых утренних сборов — и была не против разделить его с этой Анной Витальевной. Тем более, никаким мужем тут и не пахло. В чем она спит? А вдруг вообще без всего? Вот был бы номер.

— Разувайся — и в душ, — приказала та и удалилась туда, где, по всей видимости, был тот самый душ. За стенкой прихожей зашумела вода.

Жека брезгливо стряхнула с ноги раздолбанную кроссовку, затеяла борьбу с заедающей молнией на пуховике и, победив, прошлепала по короткому коридору в ванную.

Вот уж где нашлось обжитое местечко. Мыться богиня любила, это точно. Одних полотенец выдала ей три штуки. Баширова понятия не имела, для чего, но к размаху отнеслась с уважением.

Умывальник был заставлен благородными пузырьками и бутылочками, излучающими матовое сияние роскоши. Никакого тебе «Пантина Про-Ви», все сплошь на французском. Не разберешь, что тут намыливать, а что намазывать. Сначала Жека включила холодную воду и пила из-под крана, пока не начала икать, затем перенюхала все французские пузырьки и решила, что они ей очень подходят.

От горячего душа ее разморило. Долгое путешествие по сугробам напоминало о себе мелкой тряской в перетрудившихся ногах. Больше жизни хотелось навернуть бутерброд с колбасой, а лучше два, запить все горячим сладким чаем, залезть под толстое одеяло и уснуть.

Натянув выданную ей вместе с полотенцами футболку и пижамные штаны в розовую и серую клетку, Жека выбралась на кухню, наступая на слишком длинные штанины и распространяя вокруг благоухание дамасской розы и мадагаскарского жасмина. Богиня, все еще в своей дубленой курточке, поспешно затушила сигарету, захлопнула оконную раму и сказала:

— В зале надувная кровать, иди спать.

Выглядела она раздраженной до крайности. Видать, жалела о своем благородстве.

— Вам с утра на работу не надо? — Жека робко рассчитывала, что доброта Анны Витальевны достаточно велика, чтобы включать в себя кормление гостей, пусть и незваных, но решила не играть с огнем.

— Надо. Мне на работу, тебе — домой.

— А вы спать вообще не собираетесь?

Взгляд черных глаз сомкнулся на ней, и Баширова вдруг подумала, что Анна Витальевна никакая не добрая. Что возиться с ней ее заставляют не жалость и участие к бродячим подросткам, а невидимые железные механизмы, недружелюбные не столько к Жеке, сколько к ней самой.

— Мне все это не нравится, — сказала она. — Утром я отвезу тебя к родителям, и мы обе объясним, что произошло сегодня ночью, поняла?

— Сама уйду. Вот только первый автобус появится, и меня тут не будет, клянусь. Щас только башка просохнет. — Жека плюхнулась на табуретку и стала закатывать штанины, чтобы чем-то заняться и не смотреть на эту злую ненастоящую женщину, потому что не существует живых женщин с такой кожей, будто в сливки наливали кофе, а не наоборот, с такими ногами, с такими… с таким всем. Ей даже в розовой коробке с надписью «Маттел» лежать не положено, не то что иметь на кухне настолько пошлую вещь, как табуретка. — Не кипишите, никому не интересно, где я там и что вообще.

— Так не бывает, — заявила та, и Жека едва не спросила, дура Анна Витальевна или прикидывается?

— Да не, бывает, чо, — ответила она. — А вы индуска, да?

— Мне все это не нравится, — повторила Анна Витальевна. — Лучше, конечно, было бы оставить это милиции. — Она, ни на секунду утратив божественности, принялась обкусывать ноготь, но быстро спохватилась: — Тебя дома обижают?

— Да не, — пожала плечами Баширова. — Просто похуй на меня, и все. У отца новая… эта… Любаша. Они там друг другом занимаются.

— Ага, — Анна Витальевна, впервые получившая хоть какую-то зацепку, приободрилась. — Родители в разводе?

— Типа, — молниеносно отреагировала Жека.

— Недавно?

— Ну так…

— И ты из-за этого не хочешь с ними разговаривать?

— Типа.

— Есть кто-то, к кому ты хотела бы пойти? Не знаю, учительница, соседка?

— К вам хотела бы.

— Нет, исключено.

— А че?

— Женя, не глупи, — рассердилась та. — Ты не можешь здесь остаться. Существует… Как сказать? Юридическая реальность. Это может быть плохо истолковано, понимаешь? Тебе хочется обратить на себя внимание родителей, а у меня будут неприятности.

— Ладно, тогда я пошла. — Жека даже с места не сдвинулась — сил не было.

— Давай, пока, — согласилась Анна Витальевна. — Большого желания с тобой возиться у меня нет, если что.

— Прям так меня отпустите?

— Я тебе помогла, ты мне помогать не хочешь, так какой резон продолжать?

Баширова тяжко вздохнула:

— Жизнь тупая. Скажите, да?

— Просто ночью все кажется хуже.

— Вы не так должны были сказать. Надо: «Ты не ценишь, что имеешь, подрастешь — поймешь, впереди прекрасное будущее».

— Ну, такого я обещать не могу.

Разговор уперся в край и дальше не шел. Анна Витальевна сунула руки в карманы куртки, будто замерзла, хотя батареи в квартире кочегарили как надо — от сухого воздуха у Жеки чесались глаза. Следовало отправляться спать или все-таки валить отсюда, и ей явно давали время подумать.

— Есть охота, — призналась она.

Анна Витальевна сделала мученическое лицо, но все же подошла к холодильнику, посмотрела в него безо всякой надежды, открыла морозильную камеру, достала оттуда пачку пельменей, взвесила ее в руке и посмотрела на Баширову, осененная идеей:

— Меняю на домашний адрес.

— Это шантаж, — немедленно всполошилась Жека. — А че, откуда вы узнаете, что я правду сказала?

— Врать ради пельменей? — богиня вытащила из шкафчика кастрюлю самого земного происхождения, эмалированную с незабудками на боку, набрала в нее воды. — Ты же не вокзальная беспризорница. Если дома тебя не обижают, какие могут быть причины туда не вернуться?

Жека посмотрела наверх в поисках вдохновения. Потолок кухни украшал светильник в форме ромашки. От одного его вида вдохновение слилось с местностью и попыталось отползти.

— Вот не было у вас, что народу вокруг дофига, все что-то делают, орут, суетятся, а ты все равно как будто одна? Лишняя вообще?

— Даже если так, бежать от всех — это не выход. Нет в нем логики.

Плита заработала с тем же звуком, какой издавали вышки ЛЭП вдоль бетонки. Под кастрюлей шипели и щелкали, испаряясь, капли воды. Баширова оцепенела от отчаяния — никогда никому ничего не объяснить. Анна Витальевна же молодая. Вон, даже не стала лупить пулеметной очередью все эти прописные истины, которые старшие вычитывают и заучивают наизусть в секретном учебнике, который им забрасывает в форточку сова из Хогвартса для взрослых. «Посмотри, на кого ты похожа», «какие у тебя могут быть проблемы», «шапку надень», «ничего твоего тут нет», «что в лоб, что по лбу». Из-за этого Жека на секунду поверила, что она, такая разнесчастная, пришла к ней, как Холден Колфилд к мистеру Антолини, и та скажет ей что-то умное и значительное, чтобы удержать от падения. Но нет, хрен там ночевал. Шантаж пельменями и попытки сплавить Жеку домой побыстрее — вот и вся мудрость. Да и Антолини тот еще, помнится, мудак вышел. И Колфилд этот сам идиот какой-то, Жеке бы его заботы. Пора заканчивать верить в книжки.

— Киренского сто двадцать шесть, — сказала она. — Восьмая квартира. Хотите — прям щас везите. Только там спят все.

Анна Витальевна посмотрела на часы.

— Утром поедем, — сказала она и перевернула пачку с пельменями над кастрюлей. Те с плеском посыпались в кипящую воду. — Надо тебе еще обувь найти.

— Я не из-за еды сказала.

— А из-за чего? — Она, наконец, сняла куртку и осталась в водолазке из плотной и нежной с виду вишневой шерсти, которая будто бы поглощала свет. Водолазка добавляла Анне Витальевне божественности, а табуреткам, кастрюле и светильнику-ромашке — нелепости. Жеке захотелось подойти потрогать водолазку и Анну Витальевну заодно, но та выглядела неприступно, прямо-таки генерировала неприступность вокруг себя, и оставалось только ощупывать ее взглядом.

— Да бесполезно это все. Я вам про одно, вы мне про юридическую реальность. Зря вы меня подобрали.

— Я тебя не понимаю, — призналась Анна Витальевна, перемешивая ложкой пельмени.

— Аы-ы-ы-ы, — бессильно взвыла Жека, что одновременно означало «мне плохо», «никто меня не понимает» и «я так больше не могу». — Я шла, никого не трогала, испытывала экзистенциальный вакуум, потому что мы полторашек наебенились, от них всегда вакуум. Мне нормально было, понятно вам? В безнадеге уютно, там ничего решать не надо, надеяться ни на что не надо, она как скафандр в открытом космосе. Вот у тебя есть воздуха на полчаса — и все. Ничего больше не придумаешь. Дыши себе, сколько дышится — потом похуй вообще. А тут вы со своим «де-евочка, помощь нужна-а?» Ну и все, пиздец вакууму, добро пожаловать в реальный мир. А там как обычно: надежда — облом, надежда — облом и так далее. Я, может, не хотела этот облом опять переживать. Вы меня спросили? Не спросили.

— И обломала?

— Ага.

— А ты на что надеялась? — Анна Витальевна выудила из другого шкафчика глубокую тарелку и стала перебрасывать туда пельмени прямо так, ложкой.

— Хрен знает. Может, что вы меня заберете в ваше прекрасное ледяное королевство, я там буду вечно в обмороке сидеть, слово «вечность» собирать, а вы вся красивая на меня смотреть.

— Какие, однако, начитанные дети шатаются бухими по ночам, — Анна Витальевна поставила перед ней тарелку с пельменями, вручила вилку, — «экзистенциальный вакуум», рехнуться.

— Вам откуда знать, я, может, отпрыск академиков? — Жека осторожно прогрызла в пельмене дыру и стала туда дуть. — Я, может, в школе за год три класса прохожу, за меня МГУ с КГУ палками дерутся.

— Ага, — согласилась Анна Витальевна. — Зато математику по три года в одном классе. Доедай и в кровать.

— К вам? — Баширова поиграла бровями и поняла, что совершила страшную ошибку. Богиня побледнела, кофейная кожа приобрела зеленоватый оттенок. — Я пошутила, — тут же добавила она. — Тупая шутка, не слушайте. У меня с тормозами плохо. Все, заткнулась, ем, смотрите.

Та покачала головой и ушла в ванную. Задвижка лязгнула с такой силой, что Жека с перепугу обожгла язык. Так ей и надо, не будет лишний раз его распускать. Ой, бестолочь, какая же она бестолочь! Кухня вдруг стала тесной, свет — слишком ярким. В горле застрял липкий комок, и Баширова оттолкнула от себя тарелку. Валить, валить отсюда надо, тут все испорчено — не поправишь. Оно так ведь и бывает: одного слова достаточно, чтобы все изуродовать, а она, Жека, базар фильтровать не умеет. Умеет или совсем молчать, или нести, что в голову взбредет, не соображая, чем это может кончиться.

Она тихонько выбралась из-за стола, на цыпочках пробежала в прихожую и там только вспомнила, что одежда ее так и осталась лежать комом в углу ванной. Да плевать на одежду, пусть богиня ее в мусор выкинет.

Она содрала с вешалки пуховик, нашла в кармане мокрый рваный носок. Тот плохо тянулся, лип к ноге и не собирался надеваться. Замок на пуховике застрял, и, когда Жека со всей злости рванула его вверх, молния разошлась посередине.

— Ы-ы-ы-ы… — Баширова в изнеможении дергала замок туда-сюда, одновременно пытаясь влезть в кроссовку, с которой на чистый пол уже набежала серая лужица.

— Так, что тут происходит? — оказывается, Анна Витальевна уже сколько-то наблюдала за ее конвульсиями, и тон, которым она задала вопрос, хлобыстнул Жеку, как внезапная оплеуха.

Она засопела, глядя себе под ноги и по инерции дергая несчастную молнию, но уже без особого усердия.

— Куда ты собралась в этом идти?

— Туда, — пробурчала Жека. На разгневанную богиню глядеть не решалась — страшно.

— Я не умею обращаться с детьми, — сообщила та. — Ни с какими, ни с большими, ни с маленькими. Ничего в них не понимаю. Но если ты собираешься бегать в таком виде, тут СИЗО неподалеку и участковый, «бобики» по дворам мотаются регулярно, тебя подберут очень быстро, а ты, кажется, как раз этого не хотела.

— Ну… типа, — она бросила терзать молнию — руки стали ватными, в животе было пусто и холодно. Если в космической безнадеге когда-то и оставалось воздуха на полчаса, то теперь он весь вышел. От невозможности уйти, невозможности остаться и особенно от невозможности исчезнуть с лица земли Баширова впала в ступор, готовая разрыдаться при малейшем движении.

— Иди спать, отпрыск академиков. Утром разберемся, что нам делать.

Жека только на миллисекунду подняла взгляд, чтобы поймать проблеск улыбки, не улыбки даже — доброго снисхождения к ее тупоголовости, — и почувствовала, что лицо у нее разламывается от детского горестного рева.

— Простите меня, — взвыла она, бросаясь лицом прямо в неприступную водолазку, — простите, простите, не собиралась я ничего… простите…

Вишневая шерсть в мгновение стала горячей и мокрой. Жека держалась за Анну Витальевну обеими руками, не чувствуя, что ее беспорядочно гладят по голове и уговаривают перестать, и причитала без остановки, захлебываясь между извинениями всем враз вернувшимся воздухом.