2/3

Два дня Пор не выходил на работу. Тити отпрашивался у владельца, чтобы отвезти Пору лекарства, но Пор не открывал дверь.

— Я не болею! — кричал он из-за двери. — Просто… не хочу тебя видеть!

— Пор, я принёс суп! — Тити стучал кулаком. — Открой, пожалуйста.

— Съешь сам свой суп.

— Это мамин рецепт. Она расстроится.

Молчание. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Тити мог просунуть пакет с едой. Пор выглядел уставшим, с тёмными кругами под глазами, и запах от него… Через ткань маски всё тот же жасмин, но уже не такой кричащий.

— Спасибо, — сухо сказал Пор и захлопнул дверь.

Тити прижался лбом к косяку. Дуется. Конечно, дуется. Он всегда так делал, когда злился. Молчал, избегал, заставлял Тити вымаливать прощение. Но обычно Тити просто отшучивался. Сейчас же шутки застревали в горле, потому что он вспоминал, как трясся над Пором в ларьке, как его собственный запах. Тот, который он прятал, ударил омеге прямо в лицо.

«Доверия больше нет, — думал Тити. — Он думает, что я такой же, как все эти придурки-альфы».

На третий день Пор вышел на работу. Но на Тити даже не смотрел. Молча обрезал стебли, молча заворачивал букеты, молча принимал оплату. И когда Тити попытался пошутить про дохлую ящерицу, Пор ответил:

— Ты знаешь, каково это? Лежать на полу, чувствовать, что твоё тело перестаёт тебя слушаться, а рядом единственный человек, который должен был помочь, начинает пахнуть так, что хочется… — он запнулся, — в общем, не важно.

— Что хочется? — тихо спросил Тити.

— Прижаться к нему и попросить, чтобы он меня… — Пор закусил губу. — Поэтому я молчу. Потому что это стыдно.

Тити подошёл ближе. Подавление он восстановил. Купил новую партию блокаторов, но даже сквозь них чувствовал горечь обиды Пора.

— Послушай, — сказал Тити, неожиданно для самого себя. — Я виноват. Я знаю, что виноват. Я должен был сразу дать тебе пластырь, а не дразнить. И мне жаль, что ты увидел меня… таким. Но клянусь, я не собирался использовать свою природу против тебя.

Пор наконец поднял глаза. В них стояли слёзы, от злости или от облегчения, непонятно.

— Ты всегда первый просишь прощения, — прошептал он. — Но только тогда, когда я уже почти готов простить. Ты это специально делаешь?

— Нет. — Тити протянул руку и осторожно коснулся пальцем щеки Пора. — Я просто не умею иначе.

И тут Пор, вместо того чтобы отшатнуться, сам подался вперёд и быстро, почти незаметно, поцеловал Тити в уголок губ. А потом отдёрнулся, покраснев до корней волос.

— Это… это тебе за тот раз, когда ты в школе запер меня в чулане с мокрыми швабрами.

— Я был ребёнком!

— Ты был идиотом. — Пор отвернулся к розам, но по тому, как дрожали его пальцы, было ясно. Он не злится. — Ладно. Мир. Но если ты ещё раз напустишь свои феромоны так, что у меня случится истерика, я отрежу все твои кактусы.

— У меня их нет.

— Значит, куплю и отрежу.

Тити рассмеялся. А потом, совершенно неожиданно для себя, сказал:

— Знаешь, Пор… а ты пахнешь вкусно, когда злишься.

— Заткнись.

— Серьёзно. Как жасмин, только с перцем. Острый жасмин.

— Я сказал, заткнись!

Но в голосе Пора уже не было злости. Было то самое, чего они оба боялись признать. Почти взрослое, почти неловкое, почти любовь.