22 июля 2004
Witchboybehindyouhttps://mrakopedia.net/wiki/22_июля_2004
Уже много лет мне снится один и тот же сон.
Он в точности повторяет события ночи двадцать второго июля две тысячи четвертого года.
Мне тогда было чуть меньше двенадцати. Треть каждого лета родители выбрасывали меня в деревню, чтобы своим присутствием я не мешал им ссориться. Той ночью мне не спалось из-за духоты. Полы в доме скрипели страшно, а бабушка спала чутко, так что даже выйти на кухню попить воды я не мог. Влетело бы утром, либо сразу на месте. Окно было настежь, хотя и не спасало от жары. Я поворочался полчаса и понял, что не засну. Телевизора в комнате не стояло, к книгам я притрагиваться не собирался, да и не разглядел бы ни строчки. Набрался смелости вылезти через окно на улицу. Проход мне закрывала москитная сетка, но ключами от городской квартиры получилось кое-как поддеть шурупы.
Под окном буйствовала крапива, и я сильно обжёг ноги. Думаю, её не косили специально, чтобы я не лазил.
Ночью деревня нравилась мне куда больше. Уходило солнце, бессмысленная болтовня, суета. Наша улица, в отличие от остальных, была хорошо освещена. Сначала я шёл медленно, держался рядом с кустами, в тени, но вскоре понял, что все спят и путь свободен. Впервые за лето вдохнул полной грудью. Так приятно, когда некому тебя случайно повстречать, начать задавать вопросы, припахать куда-то. Я правда почувствовал себя как дома, хотя дома у меня едва ли когда-либо царила подобная тишина.
Я дошёл до продуктового магазина за углом, конечно, закрытого. Рядом висел график работы, составленный будто каким-то шутником. Иногда и я стоял за прилавком, когда тетя Люба отлучалась по делам. Несколько шоколадок тогда мне удавалось свистнуть.
Прошёл мимо здания почты, куда дедушка заходил каждый день. Ему нечасто приходили письма, но там работала Марина, его подруга. Бабушка не любила её и никогда не здоровалась, из-за чего то и дело вспыхивали ссоры.
На лавке неподалеку разлеглась длинношерстная кошка Умка. Я почесал ей за ухом, и она перевернулась на спину. Я почесал ей живот, и лапами она схватила мою руку и долго-долго не отпускала.
Прошёл мимо остановки, которую делали всей деревней год назад. И я пару гвоздей забил. Сейчас она пустовала, и шахматы на деревянном столике отдыхали. Я заметил, что у черных не хватало пешки, и удивился этому. Ещё вечером все фигуры были на месте.
Дул бодрящий теплый ветерок, и возвращаться в душную комнату мне не хотелось. Я решил пойти дальше, до железнодорожной станции. Она стояла в трёх километрах, я всегда прибывал и отбывал с неё. Когда не был занят в огороде или по дому, не играл в шахматы или карты, я часто ходил туда. Глядел на проезжающие поезда, пытался кого-нибудь увидеть в окне. Если это удавалось, то я тут же выдумывал этому человеку жизнь, пункт отправления и назначения, представлял, как и с кем он отметит Новый год, где он работает, на ком женится или выйдет замуж. Если фантазию ничто не прерывало, то нередко я доходил и до логичного завершения, до его смерти. Иногда мне даже становилось грустно, когда воображаемая жизнь человека обрывалась. Как будто я терял кого-то близкого.
Деревню от станции отделяла темная дорога, пролегающая меж двух полей высокой травы. Я шёл медленно, чтобы не наступить босой ногой на какой-нибудь острый камушек, и думал, что в этой траве может спрятаться целая армия, если будет вести себя достаточно тихо. И уж тем более в ней может сидеть один убийца, сумасшедший или педофил, поджидающий ребенка. Хотя я никогда не слышал, чтобы в этих краях кого-то убивали или похищали.
Ещё на подходе к станции я услышал, что остановился поезд. Подумал, как же повезло, что в такую поздноту здесь вообще хоть что-то проезжает, и ускорил шаг. Надеялся его застать. Я не приметил, что состав прибыл куда тише, чем обычно.
Когда я добрался, изрядно подбив пятки, моему взору предстал поезд, которого я раньше не встречал. Корпус у него был гладкий, как пуля, а расстояние между вагонами казалось ничуть не больше спичечной головки. Он словно приехал прямо из Европы, Японии или Кореи. Совсем не похож на те груды железа, что громыхали тут постоянно. И никакого логотипа крылатого колеса.
Но сильнее всего меня удивило то, что все окна в нем были замазаны черной краской изнутри.
Двери стояли закрыты. На перроне ни души. В ночной тишине я слышал, что кто-то ходил и переругивался с другой стороны состава. Должно быть, какая-то поломка.
Я собирался обойти вагоны, но вдруг подумал, что лучше этого не делать. Это, наверное, новая разработка, которую специально вывели на тестовый путь глубокой ночью. Вот почему закрасили все окна. Чтобы никто не увидел лишнего и не начал болтать о передовой модели. Я даже почувствовал легкую гордость, что я единственный из округи знал, какой красивый новый поезд скоро отправится по путям.
Я простоял у края платформы несколько минут, и наконец решился подойти и поискать пробелы в окнах. Даже если меня засекут, ничего страшного ведь не случится, думал я. Очень уж хотелось посмотреть, что там внутри.
Я крался, будто вор, а кто-то всё ещё ходил с противоположной стороны, теперь стало ясно, что там два или три человека. Кое-где на подножках я заметил красные разводы.
На цыпочках я прошёл весь перрон и в одном из последних вагонов заметил не до конца замазанное стекло. Кто-то пропустил небольшой уголок. Я с жадностью прильнул к нему, уже представляя, как расскажу об этой тайной миссии друзьям в сентябре.
Это было окно в плацкартный вагон. На полу, нижних полках и столиках лежали тела. И мужчины, и женщины, старые, молодые. На границе моего поля зрения были девичьи ноги в юбке. Одна нога была сломана и выгнута под таким углом, что пятка доставала до плеча. На столе, вплотную ко мне, лежал мужчина с разорванной головой; его придавливали две женщины, раздетые, с грудью, как решето; к стенке был прислонен мужчина с завязанными руками и обугленным лицом; на его коленях лежала бабушка с головой, висящей, будто на нитке. В проходе валялось туловище, мужское или женское, совсем без конечностей. Рядом с ним девушка с большой дырой в животе, обглоданные кем-то подростки, беременная с перерезанным горлом. У противоположного окна была бесформенная куча тел, доходящая почти до верхней полки. В ней я увидел несколько женщин, между ног у которых были большие кровавые пятна, а у некоторых оттуда что-то торчало; детей пяти-шести-семи лет совсем без ран, но с неестественно вывернутой шеей; много расстрелянных без живого места от пуль, в них, видимо, продолжали стрелять и после смерти; людей, у которых отовсюду торчали кости и, людей без голов или с ошметками вместо них. Везде валялись человеческие останки, отрезанные, оторванные, отстреленные. И почти у всех, кто лежал лицом ко мне, были открыты глаза.
Я быстро переводил взгляд с одного тела на другое, запоминал, искал знакомые лица. Когда я понял, что моих знакомых здесь нет, я начал внимательно разглядывать каждый труп. Думал, что же с ними произошло, как они умерли, кто их убил и зачем вообще положил в вагон. Мне даже не пришло в голову, что машинист или кто-то другой прямо в этот момент ходил неподалеку. Те, на ком осталась одежда, были одеты по-зимнему или, по крайней мере, по-осеннему, пальто, пуховики, плотные куртки, сапоги. Явно не местные, но такую одежду в это время года даже на севере не носят, разве что в Антарктике, но оттуда не ведет ни одна железная дорога. Этих людей явно пытали, может быть, их могли держать в большой морозильной камере, думал я, но тогда зачем выдавать им одежду, и почему не выдать им всем.
Я стоял бы там и задавался вопросами, наверное, всю ночь, но вдруг окно передо мной без какого-либо предупреждения поплыло. Я и тогда не сдвинулся с места.
Поезд с закрашенными окнами быстро и тихо покинул станцию.
Я ещё долго смотрел ему вслед, пока он не скрылся за горизонтом. На перроне так никого не появилось.
Той же дорогой меж двух полей высокой травы я вернулся в деревню, всё ещё видя перед собой расчлененные останки. Небо светлело.
На полпути от станции я услышал, как проезжал ещё один поезд. Гораздо тише, чем обычно. У дома нашёл какую-то доску и подстелил у окна, чтобы опять не обжечь ноги крапивой.
Бабушка разбудила меня через пару часов, налила суп, который я не смог взять в рот. Затем пришел дед и спросил, вылезал ли я ночью из окна, потому что москитная сетка была снята, а перед домом лежала доска. Я соврал, что не лазил. Он не поверил, взял ремень, слегка отлупил меня и позвал чинить крышу.
Через неделю я сел на электричку на том же перроне, куда приезжал поезд, полный трупов. Не осталось никаких следов его существования. В деревне я спрашивал, бывает ли, что поезда в этих местах приезжают ночью, и никто никогда о таком не слышал.
Я не стал рассказывать бабушке с дедушкой. Родителям они были нужны лишь для того, чтобы на месяц избавиться от меня, а я старикам — только как бесплатная рабочая сила Я не чувствовал, что эти люди мои близкие, что с ними я могу чем-то поделиться. Да и вряд ли бы они мне поверили.
Я не стал рассказывать и родителям. Когда я вернулся, наша квартира заметно опустела. Отец съехал. Впрочем, скоро в ней появился новый мужчина, а следом и новый ребенок, и в подобной атмосфере полной семьи я не нашёл подходящего момента поделиться тем, что видел. С отцом же я виделся потом всего пару раз, только на дни рождения. Никому бы не хотелось портить праздник подобного рода признаниями.
Я не стал рассказывать и друзьям из школы. Я мог пожаловаться им на учителей и послушать в ответ то же, пошушукаться, у кого из девчонок выросла за лето грудь, а у кого нет, покурить после школы, собраться и побродить где-то. Но никто из них никогда не делился чем-то важным, вроде того, что пережил я. Мне казалось, что у нас это как-то не принято. Думаю, на меня бы странно посмотрели.
А все мои последующие друзья были похожи на тех, с кем я общался в школе.
Я женился дважды. Ни одна из моих бывших жен не знает, что я видел. Надеть кольцо на палец намного легче, чем перечислить каждый из трупов, что приходят к тебе во снах. Тяжело найти слова для того, о чем ни разу не говорил вслух. Я и сейчас, наверное, описываю куце и неумело, потому что раньше даже не пробовал.
Первые дни после возвращения домой я штудировал все газеты и не отходил от телевизора. Надеялся разобраться, что это была за бойня, свидетелем которой я случайно стал. И вскоре понял, что в две тысячи четвертом году такой бойни не случалось.
Я не мог понять, откуда тогда могло взяться столько изуродованных тел в странной одежде, совсем не разложившихся, как будто всех этих людей убили за несколько часов до того, как я их увидел. Меня начала посещать спасительная мысль, что всё это не более чем больное воображение. Думаю, так бы и сказал психолог, если бы кто-то меня к нему отвел. Наверное, это были последние счастливые годы моей жизни.
А затем в РЖД сменили логотип.
На тот, который я видел на поезде, остановившемся однажды ночью на маленькой станции около моей деревни.
Мои сны абсолютно идентичны тому, что я пережил, однако кое-что в них меняется. Я. Чем старше я становлюсь, тем больше мне лет и во сне.
Когда я посмотрел в не до конца замазанное окно больше двадцати лет назад, трупы внутри казались мне незнакомыми. С тех пор я повзрослел, вырос, стал шире, у меня появилась борода, и я не мог не заметить, что один мужчина с простреленной головой как две капли воды похож на человека, которого я вижу в зеркале каждый день.
Да и поезд уже не кажется мне футуристичным. Время не стоит на месте. Каждый год на рельсы заступают всё новые и новые поезда, более комфортабельные, с удобными плацкарт-вагонами, большими полками, на которых, кажется, теперь могут поместиться два человека или даже больше, если их как следует уложить.
И, знаете, эти новые поезда точь-в-точь похожи на тот, что двадцать второго июля две тысячи четвертого года прибыл на перрон, сверкая закрашенными окнами.