22

Не так я себе представлял приезд Майка.

Жизнь в Калифорнии, если честно, была не лучше, чем в Хоукинсе. Да, здесь надо мной никто не издевался, никто не орал обидные прозвища в спину, не прижимал к стенке в школьном коридоре. Но издевательства обрушились на Оди. И сколько бы я ни ревновал к ней Майка, сколько бы ни мечтал ночами, чтобы она просто испарилась из нашей жизни, я всё равно её любил. Она была моей сестрой.

Майк писал ей почти каждый день, а мне… последнее его письмо пришло спустя месяц после нашего переезда. Одно-единственное, короткое и какое-то скомканное. А потом он просто перестал отвечать. Так и закончилось наше общение.

Я видел, как мама по вечерам приносила Оди целые стопки писем, как та счастливо улыбалась, прижимая их к груди, как садилась читать прямо за ужином, не в силах оторваться. А я лишь поджимал губы, чувствуя, как к горлу подкатывает горький, обжигающий ком. Я вставал из-за стола, бормотал, что не голоден, и уходил в свою комнату, оставляя их с Джонатаном и мамой в недоумении. Никто не понимал, что со мной происходит. Да я и сам не понимал до конца.

И с каждым разом становилось только хуже. Моя любовь к нему, казалось, вопреки всему только росла, превращаясь в какую-то болезненную, саднящую рану, которая никак не хотела заживать. Сердце болело с каждым днём всё сильнее. Я просыпался с этой болью и засыпал с ней же. Дошло до того, что однажды вечером, когда Оди в очередной раз, захлёбываясь от восторга, пересказывала маме содержание одного из писем Майка, у меня вдруг сильно разболелось сердце. Я почувствовал, как темнеет в глазах, мир поплыл, вилка с глухим звоном выпала из ослабевших пальцев, и я судорожно схватился за грудь, пытаясь вдохнуть.

Мама и Джонатан подскочили ко мне в ту же секунду, их лица были белыми от ужаса. Оди испуганно смотрела на меня, широко распахнув глаза. После того случая я просто перестал ужинать с семьёй. Не мог. Каждый вечер был для меня пыткой. Я запирался в комнате, рисовал или просто лежал в темноте, глядя в потолок и считая трещины.

И казалось, моя жизнь так и покатится дальше по наклонной, пока я не встретил его.

В нашу школу перевёлся новенький. И всё бы ничего, но, чёрт возьми, он выглядел точно так же, как Майк. Те же тёмные, кудрявые волосы, спадающие на лоб, тот же разрез глаз, та же линия челюсти. Это было как удар под дых. Я чуть не задохнулся, когда увидел его в первый раз — он стоял у доски, представлялся классу, а я видел перед собой призрака.

Я чувствовал, как тошнота поднимается по горлу, когда на обеденном перерыве он без тени сомнения направился к нашему столу и сел рядом со мной, ведь за нашим столом, кроме меня и Оди, по-прежнему никого не было. Я замер, не в силах пошевелиться.

– Привет, – копия Майка улыбнулась открыто и немного застенчиво, и я отметил про себя, что улыбка у него другая — мягче, искреннее. – Я Тревор. Тревор Спенглер.

Оди ахнула.

– Ты точь-в-точь похож на моего парня!

Тревор неловко засмеялся, потирая затылок.

– Эм... но я точно не твой парень.

Оди улыбнулась, но как-то грустно.

– Да. Мой парень в другом штате.

Тревор понимающе кивнул, а потом перевел на меня свой взгляд. Его глаза были другого оттенка, чем у Майка.

Тогда я ещё не знал, что запомню этот взгляд на всю жизнь.

– Привет, – сказал он уже тише, обращаясь только ко мне.

– Привет, – выдавил я из себя с огромным трудом, чувствуя, как горят кончики ушей. В горле пересохло. Сердце снова ёкнуло, но на этот раз иначе — не от боли, а от какого-то предчувствия.

С того дня у нас появился друг. Тревор везде ходил с нами, садился с нами на обеде. Он вместе с нами возвращался домой, когда мы шли пешком, и я ловил себя на том, что жду этих прогулок с замиранием сердца. Поначалу я злился на себя за это. Злился за то, что мне нравится его общество. Ведь это было предательством по отношению к Майку. Но Тревор... он был другим. Он не был Майком.

Я начал замечать различия, хоть и сопротивлялся этому изо всех сил. Тревор был более весёлым, лёгким, он постоянно шутил — иногда так глупо, что я не мог сдержать улыбки, даже когда на душе скребли кошки. Его смех был заразительным, громким, открытым. А ещё он никогда не забывал про друзей. Не забывал про меня. Он спрашивал, как прошёл мой день, и ему было действительно интересно. Он замечал, когда мне грустно, и не лез с расспросами, а просто был рядом. Его присутствие стало для меня якорем.

Первый раз, когда я поймал себя на том, что смотрю на него иначе, случился примерно через месяц после его появления. Мы сидели на заднем дворе моего дома, просто болтали о какой-то ерунде, и вдруг он замолчал, поднял голову к небу. И в этот момент лунный свет упал на его лицо, высветил мягкую линию губ, ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и у меня перехватило дыхание. Я вдруг понял, что больше не вижу в нём Майка. Я видел Тревора.

Я чувствовал, как внутри меня борются два чувства. Старая, привычная тоска по Майку и что-то новое, робкое, распускающееся в груди, как первый весенний цветок, когда я был рядом с Тревором. Это "что-то" грело меня изнутри, заставляло сердце биться быстрее, когда наши пальцы случайно соприкасались, когда он клал руку на спинку моего стула, когда его колено касалось моего под столом. Я говорил себе, что это ничего не значит. Что я просто рад, что у меня появился друг. Но я врал себе.

Через два месяца он пришёл к нам в гости, и мама потом весь вечер говорила, какой он вежливый и обаятельный юноша.

А ещё через неделю в гости к ним пошёл уже я. У Тревора была младшая сестра, мама и отчим. Они были прекрасными людьми.

В его комнате было уютно: плакаты групп на стенах, гитара в углу, стопки комиксов на тумбочке. Мы сидели на полу, листали их, и я чувствовал себя так, будто я дома. Впервые после переезда и всего что случилось со мной.

————

Теперь мы с Тревором почти каждый день ходили друг к другу. Иногда я ловил странный, завистливый взгляд Оди, направленный на Тревора, и в груди всё сжималось от гнева. Потому что он — не Майк. Я не могу позволить Оди забрать и его тоже. Но после таких мыслей мне становилось не по себе, даже мерзко. Оди ведь не виновата. Она тоже скучает, страдает, ей тоже не легко в этом чужом месте. Она не забирала Майка специально. Он сам сделал свой выбор. И, возможно, в глубине души я уже начал с этим мириться.

Постепенно я перестал вздрагивать при упоминании имени Майка за ужином. Его письма к Оди больше не вызывали во мне той боли. Что-то менялось. Я списывал это на время, на расстояние, но в глубине души знал правду. Это Тревор. Это его тёплые глаза, его дурацкие шутки. Это он, сам того не зная, вырывал с корнем мою болезненную, безнадёжную любовь к Майку и сажал на её место что-то новое. Взаимное? Я не был уверен. Я боялся даже надеяться.

Но ведь были знаки. То, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. То, как его голос теплел, когда он произносил моё имя. То, как он улыбался и отводил взгляд. Немного поговорив с его сестрой ( которая с хитрой улыбкой смотрела на меня) я узнал, у него никогда не было девушки. В груди разгоралась робкая надежда.

───

Утром я проснулся рано. Часы на тумбочке показывали ровно 7 утра. Через два часа прилетает Майк, наконец-то. И впервые за долгое время я не чувствовал того болезненного волнения при мысли о нём. Была скорее лёгкая грусть. И ещё — странное желание, чтобы Тревор был рядом в этот момент.

А ещё у меня сегодня день рождения. Не знаю почему, но этого дня я ждал с нетерпением. Наверное, потому что теперь мы живём далеко от монстров, других миров и живём, вроде бы, спокойной, нормальной жизнью. Может быть, в этом году всё будет по-другому. Может быть, в этом году я наконец-то почувствую себя счастливым.

Я лежал в постели и рисовал в воображении идеальную картину: вот Оди с радостным визгом влетает в мою комнату и запрыгивает на кровать с поздравлениями. Мама с Джонатаном внизу уже приготовили вкусный завтрак и мы все вместе садимся кушать, смеёмся, болтаем. Меня обнимают, поздравляют, и мы едем забирать Майка. Он тоже выйдет, крепко обнимет меня, улыбнётся и скажет: "С днём рождения, Уилл!". И мы будем просто друзьями, лучшими друзьями, как раньше, и я больше не буду чувствовать этой ноющей боли...

Я пролежал до восьми, глядя в потолок и прислушиваясь к каждому шороху в доме. Но никто так и не зашёл. Тишина. Я вышел из комнаты, спустился вниз по лестнице, сердце билось где-то в горле, и... тоже ничего. Мама уже спешила на работу, бросила на бегу: «Пока, мальчики!», чмокнула воздух и выскочила за дверь. Джонатан был снова накурен и уткнулся в какой-то журнал, даже не подняв головы. Оди чуть ли не подпрыгивала от счастья, наряжаясь перед зеркалом и напевая себе под нос.

Никто меня не поздравил.

Осознание того, что про мой день рождения просто забыли, ударило так что внутри всё неприятно сжалось в ледяной ком. Все мои надежды рассыпались в прах за одну минуту. Но ещё теплилась слабая, угасающая надежда, что Майк помнит и поздравит.

Как же я ошибался.

В аэропорту он даже не обнял меня. Лишь как-то отстранённо похлопал по плечу, бросив "Привет, Уилл" и тут же повернулся к Оди, заключив её в долгие объятия. Я стоял в стороне, смотрел, как они целуются, и чувствовал... странное дело — почти ничего. Старая боль шевельнулась где-то глубоко, но была слабой. Потому что перед глазами стояло другое лицо. Другие глаза — тёплые, с золотистыми искорками. Я поймал себя на том, что думаю о Треворе.

Про день рождения Майк вообще молчал. Он даже не вспомнил.

Дальше начался сущий ад. Оди повела нас в Ринкоманию. Там она с Майком окончательно затерялись в толпе и оставили меня одного, посреди этого безумного места. Я стоял, прижавшись к стене, а мимо меня проносились смеющиеся парочки, компании друзей, и я чувствовал себя самым одиноким человеком на земле. Чувствуя обжигающую злость, полную беспомощность и то, как предательски начинают дрожать губы, я на подкашивающихся ногах побрёл к диванчикам.

Через пару минут ко мне быстрым шагом подошёл Майк. Выглядел он... разъярённым. Его глаза метали молнии, желваки ходили на скулах.

– Знаешь, ты можешь идти домой, – бросил он резко.

Я поднял на него глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Что? – только и смог выдохнуть я.

Майк хмыкнул, скрестив руки на груди.

– Говорю, можешь ехать домой. Знаешь, ты целый день ходишь с таким выражением лица, будто... не знаю, мы тебе чем-то обязаны? Ты портишь нам с Оди день!

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно ёкнуло, а потом оборвалось и полетело вниз. Я судорожно выдохнул и посмотрел на Оди, которая, наконец, заметив нас, подошла.

– Ребята, что вы... – начала было она, но я уже не мог молчать.

Я почувствовал, как горячая, жгучая обида захлестнула меня с головой, и дрожащим, срывающимся голосом выпалил всё, что накопилось за эти месяцы:

– Может, потому что вы сделали меня третьим лишним? Может, потому что ты даже не смог со мной нормально поздороваться? Может, потому что за всё это время ты написал мне всего лишь два письма, Майк?! Два!

Майк закатил глаза.

– О, теперь ты из-за этого будешь устраивать драму? Может, тебе стоило самому писать мне почаще? Хватит вести себя как эгоист, не всё в этом мире крутится вокруг тебя и твоих обид! – выкрикнул он, повысив голос.

Оди поставила руку на его локоть, стараясь успокоить, но было поздно. Она посмотрела на меня и выглядела... разочарованной? Во взгляде сестры читалось не сочувствие, а усталость от моего поведения. Это разбило меня окончательно.

Я резко встал на ноги и сказал дрожащим, сорванным голосом, глядя прямо в его глаза:

– Да, Майкл. Может быть, я хотел побыть эгоистом именно в этот день. Всё-таки у меня, блять, день рождения. Но, видимо, даже этого мне нельзя!

А потом всё происходило словно в замедленной съёмке. Глаза Майка округлились, рот приоткрылся, вся злость схлынула с лица, сменившись паникой. Оди судорожно прижала руку ко рту, осознав, что они натворили. Майк тихо, почти шёпотом, произнёс:

– Чёрт... Уилл... Дружище... я... прости...

Но я уже не слушал. Эти слова были пустым звуком. Они ничего не значили. Я всхлипнул, развернулся на пятках и пошёл прочь, почти побежал. Я слышал, как они звали меня, слышал как Майк крикнул: "Уилл, постой!". Слёзы жгли глаза, текли по щекам, и я ничего не видел перед собой.

Я снял дурацкие ролики, вернул их, трясущимися руками натянул обувь и выбежал из роллердрома на холодный вечерний воздух. К чёрту их. К чёрту всё. К чёрту Майка, который растоптал последние крохи нашей дружбы.

Я шёл по улице, давясь слезами, когда вдруг около меня затормозила знакомая машина.

– Уилл?

Я повернул голову и застыл, как вкопанный. Из окна машины на меня смотрел Тревор. Его брови были сведены к переносице, в глазах — тревога.

– Уилл, что случилось? Всё в порядке? Ты плачешь?

Я судорожно кивнул, вытирая мокрые щёки рукавом и пытаясь сделать вид, что всё нормально. Я, наверное, выглядел просто ужасно.

– Да, да, я в порядке, я как раз шёл домой...

Тревор хмыкнул, качая головой. Было видно, что он мне не поверил. Его взгляд скользнул по моему заплаканному лицу, сжатым в кулаки рукам.

– Садись. А я как раз ехал за тобой.

Я нахмурился, всё ещё шмыгая носом.

– Зачем?

Тревор пожал плечами, и на его щеках проступил лёгкий румянец. Он на мгновение замялся, отвёл взгляд, а потом снова посмотрел на меня.

– Как зачем? У тебя сегодня день рождения. И... честно говоря, я хотел тебя кое-куда отвезти. Если ты, конечно, не против. Я весь день это планировал. Сюрприз хотел сделать вечером, а тут вижу — ты идёшь...

Сердце снова ёкнуло, но теперь совсем по-другому — тепло и гулко, разливая по телу волну облегчения и счастья. Он не забыл.

Я молча сел в машину. Время было уже почти 5 вечера. Салон пах Тревором — мятной жвачкой, парфюмом и чем-то ещё, неуловимо родным. Я вдохнул этот запах и почувствовал, как напряжение понемногу отпускает.

Первое время мы ехали в тишине, нарушаемой лишь урчанием мотора. Тревор не давил, не лез с вопросами. Его правая рука лежала на коробке передач, в опасной близости от моей, и я боролся с желанием накрыть её своей ладонью. А потом он заговорил, не отрывая взгляда от дороги, но в его голосе звучало напряжение:

– Так что всё-таки случилось? Ты был весь в слезах. Кто тебя обидел?

Я тяжело вздохнул, собираясь с силами, и рассказал ему всё. Рассказал про забытое день рождения, про Майка, про то, как меня выставили эгоистом, про его два чёртовых письма. Тревор слушал молча, лишь крепче сжимая руль, так что побелели костяшки пальцев. На скулах у него заходили желваки. Когда я закончил, он поморщился и процедил сквозь зубы, и в его голосе был лёд:

– Что ж, если я с ним сегодня пересекусь, обязательно скажу пару ласковых. Какой же он козёл. Ты не заслужил такого отношения, Уилл.

Я невольно фыркнул, вытирая последние слёзы. На душе стало чуточку легче. Потому что он сказал именно то, что мне нужно было услышать.

Мы ехали довольно долго. За окном окончательно стемнело, огни города сменились редкими фонарями, а потом и они исчезли, уступив место бескрайнему звёздному небу. Тревор свернул на старую дорогу, и вскоре мы остановились перед большим, светящимся в темноте экраном. Это был автокинотеатр. На огромном экране уже начинался какой-то старый фильм ужасов, мелькали чёрно-белые кадры, и я улыбнулся — Тревор знал, что я люблю такие фильмы. Машин было немного, и он занял место в самом дальнем ряду, где нас никто не мог потревожить.

Мы сидели на передних сиденьях, иногда обмениваясь шутками по поводу глупых поступков героев. Его рука лежала в опасной близости от моей. Я чувствовал тепло его кожи, и это сводило меня с ума. Я думал о том, что ещё сегодня днём я плакал из-за Майка, а сейчас не могу думать ни о ком, кроме парня, сидящего рядом. Как быстро всё изменилось.

Фильм подходил к концу. На экране мелькали титры, а машины одна за другой покидали кинотеатр. Мы остались совсем одни.

Тревор повернулся ко мне. Он молчал, но его взгляд говорил громче любых слов. Он смотрел на меня так, словно я был самым важным человеком в его жизни. Этот взгляд проникал в самую душу, заставляя сердце биться где-то у горла.

— Уилл, — прошептал он. Его ладонь легла на мою щёку. Большой палец осторожно, едва касаясь, провёл по моей скуле. Я замер, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он слышит его. Всё, что было до этого — Майк, боль, обида, одиночество — все исчезло.

— Можно? — спросил он, склоняясь ближе. Его дыхание коснулось моих губ. В его глазах я видел страх — страх отказа, страх разрушить нашу дружбу.

Вместо ответа я сам потянулся к нему.

Поцелуй был совсем не таким, какими я их представлял раньше. Его губы были мягкими, но настойчивыми; он целовал меня так, словно хотел запомнить каждое мгновение. Мои пальцы запутались в его тёмных, непослушных волосах, притягивая его ещё ближе — так близко, как только возможно. Он издал тихий, горловой звук, от которого по всему телу разбежались мурашки, и его рука переместилась с моей щеки на затылок. Время перестало существовать.

Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, я чувствовал себя пьяным. Его лоб прижался к моему, и мы на мгновение замерли, дыша одним воздухом на двоих.

— Я так давно этого хотел, — прошептал Тревор, и его голос дрогнул от переполняющих эмоций. — С самой первой секунды, как увидел тебя в той столовой. Я каждую ночь думал о тебе, Уилл. Каждую чёртову ночь.

От его слов внутри разлилось тепло. Я коснулся его лица кончиками пальцев, обводя линию подбородка, скулы, бровей. Он перехватил мою руку и, не сводя с меня глаз, полных обожания, поцеловал каждый палец. Моё сердце готово было разорваться от счастья.

Затем он кивнул на заднее сиденье и спросил с лёгкой, немного смущённой улыбкой :

— Может, переместимся туда? Там как-то... уютнее. И места больше.

Я нервно усмехнулся, кивая, и мы, немного неловко, цепляясь друг за друга и тихо смеясь перебрались назад. На заднем сиденье было темнее и теснее.

Тревор снял свою толстовку и не глядя бросил её на переднее сиденье, оставшись в простой футболке, которая обтягивала его плечи. Я засмотрелся на него — на то, как лунный свет скользит по его рукам, по шее, по ключицам, — и забыл, как дышать.

— Иди ко мне, — прошептал он и протянул руки.

Я не заставил просить дважды. Он притянул меня к себе, и я оказался сидящим на его коленях, лицом к лицу, обхватив его плечи руками. Его ладони легли на мою талию.

— Ты даже не представляешь, какой ты красивый, — выдохнул он, глядя на меня снизу вверх с такой неприкрытой нежностью и обожанием, что у меня защипало в глазах. Его ладони скользнули под мою рубашку, исследуя, спрашивая разрешения. Он гладил мою спину и от этих прикосновений по коже бежали электрические разряды, а дыхание перехватывало. — Я мог бы вечность смотреть на тебя.

— Тревор... — только и смог выдохнуть я, чувствуя, как горят щёки. Никто и никогда не говорил мне таких слов. Никто не смотрел на меня так.

Тревор не дал мне договорить — его рот вновь накрыл мой, на этот раз жёстко, требовательно, язык протолкнулся внутрь, сплетаясь с моим. Я задохнулся, вцепившись в его плечи сильнее, чувствуя, как его пальцы скользят под край моей футболки, задирая её вверх. Прохладный воздух машины коснулся разгорячённой кожи, но тут же его ладони легли на мой живот, поднялись к груди, оглаживая, сжимая, пока большой палец не задел сосок. Я тихо всхлипнул ему в губы, выгибаясь навстречу.

— Хочу тебя, — выдохнул он, отрываясь от моего рта и прикусывая мочку уха. Его голос был низким, с хрипотцой, от которой по спине бежали мурашки. — Прямо здесь.

Я лишь закивал, не в силах вымолвить ни слова. Всё тело горело. Он стянул с меня футболку через голову, отбросил куда-то в сторону, накрыл ладонями мою обнажённую грудь и наклонился, прихватив губами сосок. Я застонал громче, запустил пальцы в его волосы, притягивая ближе. Его язык дразнил, кружил, посасывал, пока я не начал ёрзать, бессознательно притираясь возбуждённым пахом о его пах.

— Тише-тише, — прошептал Тревор, скользнув губами вверх, оставляя влажную дорожку. Потом он похлопал по моему бедру, прося слезть с него. Я выполнил его просьбу и сел на сиденье, расставив ноги насколько это возможно, опираясь спиной о дверь. Тревор устроился между моих ног и ловко расстегнул пуговицу на моих джинсах, потянул молнию вниз. Я приподнял бёдра, помогая ему стянуть с меня их вместе с бельём. Оставшись обнажённым на заднем сиденье, я на мгновение смутился, но он не дал мне времени на это — его ладонь сразу легла на мой возбуждённый член, сжала у основания, и я зашипел, откидывая голову назад

— Уже мокрый, — пробормотал он, проводя большим пальцем по головке, размазывая выступившую смазку. Я вскинул бёдра, но он не позволил сдвинуться с места. Он медленно, дразняще двигал рукой вверх-вниз, сжимая то сильнее, то слабее. — Хочешь больше?

— Да... пожалуйста, Тревор...

Он усмехнулся, сверкнув глазами и наклонился. Его губы сомкнулись на головке, и я застонал, сжимая пальцами его волосы. Горячий рот вобрал член глубже, язык заскользил по стволу, по венам, по нежной коже. Я всхлипывал, содрогаясь, когда он втягивал щёки, брал до самого основания, не сбавляя темпа. В какой-то момент мне показалось, что я не выдержу и вот вот кончу. Но он, почувствовав моё приближение, отстранился. Губы его блестели, дыхание было рваным.

— Не так быстро, малыш.— выдохнул он.

Он перевернул меня. Я послушно встал на четвереньки, упираясь одной рукой в сиденье, а другой в стекло, которое уже запотело. За спиной послышался звук расстёгиваемой молнии, шорох ткани. Затем его руки легли на мои ягодицы, сжали, развели. Я почувствовал его горячий язык между ними и ахнул, когда он лизнул вход. Ноги задрожали. Он раздвинул меня шире, продолжая ласкать, проникая языком внутрь, и я едва не кричал.

— Ты такой податливый... — проговорил он, наконец отстранившись. Я повернул голову. Мой рот наполнился слюной, когда я заметил его член. Он плюнул прямо на мое влажное отверстие. Его пальцы скользнули внутрь — один, потом сразу второй, растягивая, подготавливая. Я стонал, двигая бёдрами ему навстречу, насаживаясь глубже.

— Пожалуйста...Умоляю вставь уже!, — прошептал я, снова оглянувшись через плечо. Он поймал мой взгляд и ухмыльнулся

Тревор плюнул себе на руку, размазывая слюну по члену, приставил головку к входу, и я замер. Медленно он начал входить. Я зажмурился, дыша ртом. Ощущение заполненности было ошеломляющим — он был большим и внутри всё горело от растяжения.