21.

I. They told me: a chick without a nest can never fly. Or the illusion of certainty, family and love.

Его жизнь до этого была весьма короткой. У него была семья, но ни матери, ни отца не было. Точнее, он их никогда и не знал. Возможно, по его словам, ему это было не нужно – да и он не задумывался об этом, ведь всей его семьёй был Уилбур. Томми никогда не звал его просто "другом", для него он был старшим братом, опорой и примером. В системе все считались одной большой семьей.

Сколько Том себя помнит – Уилбур всегда был рядом. На каждом жизненном этапе. С пелёнок – до момента, когда он сам сбросил оковы системы и отправился во взрослую жизнь вслед за братом. Уилбур был чем-то вроде... родителя для него. Каждый раз, когда Томми ловил на себе его взгляд, он читал в глазах немую клятву – заменить ему того, кто однажды оставил его одного в проливной вечер, не дав даже имени.

"Ты... Сильно похож на свою мать." – рассказывал Уилбур у его постели, прежде чем оставить его тонуть в мыслях до восхода солнца.

Он только молился, чтобы это оказалось неправдой.

Говоря о детстве. Томми появился из ниоткуда. Он попал в систему будучи не зарегистрировав даже рождение. Его личное дело наконец появилось в архивах, только когда ему было три года. До этого же, ребенка не звали никак, у него не было оффициального имени, никто не знал кто он, откуда и никому не было дела.

Многими беспокойными ночами, когда младенец надрывал горло от плача, когда персонал игнорировал его, пришел Уилбур. Он сказал "Томми". И с этого момента Томми стал чем-то реальным, чем-то большим, чем просто белый шум на фоне.

Судебный процесс оформления его документов и розыск биологической матери затянулся на два года. В это время его пребывание в приюте являлось исключением. Но в конце концов было принято решение оставить мальчику имя Томас. К тому моменту Томми исполнилось три, когда он наконец получил имя, но уже за это время, в этих серых стенах, он обрел настоящую семью.

II. As if he had found freedom. Or childhood, memories and carelessness.

Томми всегда ненавидел тишину. Это давало его разуму слишком много пространства, чтобы заполнить его темнотой. Поэтому вместо этого он принес свет. Шум, смех, шутки и насмешки. Он с детства был ужасен. Громкий, непокорный, дикий, неудобный и упрямый. Но Уилбур полюбил именно такого Томми. Того, кто шел наперекор воле воспитателей. Вечно лезущего в неприятности, туда, куда не надо. Кто смело вопил, спорил и рвал рамки. И Уилбур был вместе с ним. Он был головой, а Томми – руками.

– Итак, по списку... У группы «Север» еще не сдана отчетность, – строго проговорила одна из воспитательниц, листая связку документов.

– М-м, да, и еще бы надо–

БАХ!

Стекла дрогнули, что-то посыпалось с подоконника.

– Господи Иисусе! – одна из них резко отдернулась от окна, – Это что было?!

– Петарда, – выдохнула вторая, сжав переносицу, – И угадай, кто опять устраивает революцию во дворе?

Обе переглянулись.

– Том и Уилбур, – сказали хором.

Они поднимали восстания внутри системы, срывали замки, взрывали петарды во дворе, прятались на чердке, он и его кудрявый брат. Уилбур придумывал план – Томми воплощал. Поэтому у него были более удачные отношения со всем персоналом в отличии от младшего. Он умел убеждать, и именно по этому ему удавалось вытаскивать Томми из большинства передряг, даже когда того пытались наказать, посадить в угол, или рассадить двоих по разным комнатам. Но в любом случае у них получалось обойти запреты и снова быть вместе, вместе они были бомбой замедленного действия.

Нередко наступали тихие вечера, когда они прятались с головой под одеяло, Уилбур брал гитару и медленно, перебирая пальцами струны, посвящал брата в текст его новой написанной песни. Томми любил когда старший играл на гитаре.

"Shout at the wall, 'Cause the walls don't fucking love you."

Томми никогда не упускал момента насмехнуться над Уилбуром за его излишнюю драматичность, но никогда не говорил ему о том, как она ему нравится.

Потом ему исполнилось пять и наступило "золотое время для усыновления". Его показывали новым парам как щенка. Он всегда понимал чего от него хотят и пользовался этим, чтобы опровергнуть ожидания, делал все, чтобы это случилось. Родители хотели покладистого ребенка, часть их семьи. Но не того, кто уже часть другой.

Когда его забирали в приемную семью, его желание вернуться к Уилбуру и отвращение к притворно-сахарному отношению порождали протесты, драки и скандалы. Он грубил, крыл матом, чему его уже в три года научил Уилбур, портил вещи, каждую ночь сбегал и впутывал новых опекунов в неприятности с законом. В первый раз разбил окно прямо в доме, в другой телевизор. Томми знал, что лишь по началу пары строят из себя понимающих и нежных родителей, но стоит только сделать что-то не так, они вопят, наказывают, а позже отказываются. Он с самого начала в каждой новой семье не верил их доброте.

"Он невыносим." – говорили уставшие молодые пары, отпуская ребенка вновь за порог приюта. А тот бежал, заливаясь смехом, в первую очередь к брату. Ведь он знал, что Томми рано или поздно всеравно вернется к нему.

Уилбура тоже неоднократно пытались забрать, но эти двое были сделаны из одного теста, поэтому вскоре сами надзиратели указывали рекомендации не связываться с ними. Но два брата росли и их проказы становились жестче.

III. New dawn, new order. Or choice without choice and growing up.

– Ну что там, Уилл? – нетерпеливо спрашивает Томми, пытаясь разглядеть что-то за спиной Уилбура.

– Прощальный салют через три... – щелчок зажигалки, – два... – подносит её к фитилю, – один!

– ДУЙ! – заорал Уилбур, хватая брата за руку.

А пламя стремительно поползло по фитилю в коробку с скорока восемью петардами.

Они вылетели из школьного туалета, несясь вдоль по корридору. Многие, кто их знал, могли догадаться, что через секунду должен начаться бесплатный цирк в лучшем исполнении.

БАБАХ!

Пол под ногами дрогнул. Где-то сверху зазвенели тревожные школьные звонки. Туалет заполонило дымом, оглушающей какофонией, запахом пороха и бедой. Дверь выбило, что та чуть не слетела с петель и из туалета повалил дым клубами. Вокруге поднялся шум, паника школьников, кто-то достал камеры, закрывая лицо от дыма рукавом одежды, толпа сгущалась вокруг места взрыва и поднялся гул из голосов.

– ЧТО ЗА ДЕРЬМО?! – заорала преподавательница, прибежавшая в первом порядке к месту взрыва.

– УИЛБУР, МЫ ЛЕГЕНДЫ! – кричал Томми и толпа его поддержала.

Потом, уже сидя на крыше, они сидели вдвоем, глядя на облака и слушая, как пожарная сигнализация орет на всю школу.

– Завтра ты уйдешь, да? – хрипло спросил Томми.

– Сначала выпускной. – улыбнулся Уилбур.

– О, не говори так, будто у тебя вообще есть шансы найти девушку! – Томми ткнул его локтем.

Им удалось добиться своего. Их досье в системе опекунства теперь пестрели: "дисциплинарные нарушения", "опасное поведение", "непредсказуемые". Люди старались обходить их стороной, взрослые отмахивались, как от слишком трудных случаев. А им только того и надо было.

Несмотря на все это единственным постоянным был Уилбур – пока не ушел. Однажды Томми вскочил со своей постели, стал расхаживать кругами по залитой комнате золотом, рассказывая брату план на сегодня, и понял, что разговаривал с пустым воздухом. Уилбур ушел вчерашним вечером. Собрал все свои вещи и, по достижении совершеннолетия, покинул систему. Соседняя кровать у стены выглядела пугающе аккуратно без свойственного хаоса на ней. Не было гитары рядом со смятой бумагой, отрывков текстов, учебников, одежды. Всего, что ему напоминало, что его семья здесь. Но Уилбур ушел.

Томми казалось, что ничто не может разделить их. Но он не учел одно. Взросление. Уилбур повзрослел, а он – нет.

Со вчерашнего дня он предпочел мысль о том, что он остался один в системе зарыть куда подальше и просто не думать, не признать, что он все осознал уже тогда, когда Уилбур переступил порог с чемоданом в руке. Раньше он был рад распрощаться со своей очередной приемной семьей, но в этот раз было по другому. В этот раз было больно, очень больно, потому что эта семья действительно имела значение для него, эта семья была не просто условием по документам.

Уилбур когда-то пообещал никогда не оставить Томми после ухода. И он сдержал это обещание. Почти каждый день по возможности забирал Томми со школы и они как в старые добрые шли по дороге и цепляли друг друга шутками. Уилбур брал его на выходных погулять, кормил его лучшими сэндвичами с курицей в городе и даже познакомил с так называемым его "сыном", он же рыжеволосый продавец из фургончика с сэндвичами, с которым Томми быстро поладил.

В конце каждой прогулки Томми все ждал, когда Уилбур скажет: "Пошли домой". Но каждый раз он провожал обратно, а не шёл вслед за ним. А ему лишь оставалось смотреть брату в след и нехотя возвращаясь в реалию серых стен приюта. Томми не мог мириться с этим, мириться с тем фактом, что системе всеравно удалось их разделить и он проиграл в этой войне. Потому что имя дал ему не приют. Не приют его сделал таким, какой он сейчас есть. Его создал человек, которого больше нет рядом. Этот человек жив, но не с ним. И Томми с того дня медленно превращался в того, кого сам будет ненавидеть. В того, кто гаснет.

Уилбур, конечно, замечал ухудшающееся состояние Томми, но никогда не лез с распросами, если он сам не захочет излить душу. Он только молча обнимал и вовремя позволял подпереться о его плечо. Но что он точно знал это то, что его уход сильно ударил по Томми.

Шесть лет быстро пролетели перед глазами, словно та самая секунда перед смертью. Томми стукнуло восемнадцать и вот он, как и Уилбур, оказался на пороге приюта с вещами. Система выпускает его с формальной улыбкой, и лишь пожала плечами: "Поздравляем. Ты свободен." Но на деле Томми ощущал будто ему просто повезло повзрослеть.

Государство обещало финансирование на старт, помощь с деньгами и жильем. Ему обещали все. Естественно, Томми не полагался на то, что его будут содержать, он понимал, что ему нужна работа и независимость, но всетаки хоть какие-то деньги ему были необходимы для выживания, пока он не нашел работу. Но что-то не срослось. Документы где-то потерялись, не нашли, а, вроде бы, искали, или нет, кто его знает. Бюджет урезали. Проблемы с финансами, слишком много выпускников. Система разваливалась как старая кровать.

Он пытался искать работу. Магазины. Кофейни. Склады.

"Опыт есть?"

Нет.

"Ну, мы вам перезвоним."

Не перезвонили.

Томми упустил момент, когда все дошло до того, что он лишился крыши над головой, не говоря уже о пище. Он ночевал где придется, спал в холодных подъездах, пару раз в пустом вагоне метро, пока не выгнали, оставался у друзей, знакомых на пару дней переночевать на диване в гостинной, а потом вновь идти искать хоть какой-то источник заработка. Еду приходилось воровать из продуктовых, уличных лавок, когда торговец отвлечется. Но даже этого не хватало для того чтобы забить желудок и хотябы не чувствовать скручивающего нутро голода.

Он не мог рассказать Уилбуру. Гордость хватала за глотку. Делал вид, что все нормально. Даже если в тот день он спал на вокзале. Даже если на завтрак у него было ничего. В глазах брата он должен был оставаться сильным и настойчивым мальчиком, который никогда не сдается. Но Томми знал, что Уилбур понимает его положение. Он никогда не вмешивался, словно зритель, который наблюдает со стороны и в нужный момент поддерживает аплодисментами. Его поддержка приходила в момент, когда она не звучала как жалость.

Поиск работы казалось нереальной задачей, когда все резюме состояло из подработок промоутером, помощника на стройке две недели и уборщика в магазине на пол ставки.

Только мужчина, когда-то подошедший к спящему Томми на станции, что тут же мнгновенно вскочил, вытащив из кармана свой тупой нож-бабочку, даже не пошевелился. Его предложение было просто, быстрый заработок за некрасиво высокую сумму, доставить что-то нелегальное на определенный адрес. Работа, где резюме было просто фактом, ничего не меняющим.

Томми не хотел связываться с криминалом, он не хотел падать в глазах тех, кто ему дорог, он не согласился бы если бы не его дрожащие руки от голода, если бы не его пустой желудок, неприлично перебивающий мужчину во время их диалога. И все же он согласился. Он согласился под собственной клятвой, что никто никогда об этом не узнает и никогда Томми больше не свяжется с мафией.

В тот вечер он впервые за несколько месяцев обжег язык о горячую пищу. Это была приятная боль, ощущение, будто он только что вкусил наркотика, зная, что в будующем он не сможет встать с него.

Томми дал себе слово. Первое исключение он сделал, когда его колени дрожали от голода. Он сделал второе, когда Уилбур вскользь подметил его худобу. Затем третье, когда понял, что может проголодать ближайшую неделю. А потом он сбился со счету, поздно поняв, что занимается развозом ежедневно. Когда понял, что ввязался в мафию не единожды.

Рассказать Уилбуру? Немыслимо. Он не сможет выдержать его разочарования в нем, Томми упадет в его глазах и он отвернется от него. Томми знал, что он просто не сможет смотреть брату в глаза после того, как угодил в криминал. Два дня отложенного звонка серьезного разговора затянулись в неделю, потом в две и месяц. Томми не видел Уилбура больше месяца. Он стал избегать мест их встреч, не появляться в людных местах, сбрасывать его звонки и игнорировать сообщения. Он понимал, что это подло, но куда подлее это лгать близкому. Единственным выходом казалось избегание вопроса.

Томми пытался себя убедить, что с Уилбуром все покончено, его честь растоптана и ниже опуститься нельзя. Но почему-то внутри все подсказывало, что его семья все еще терпеливо где-то ждет его, даже не смотря на то, какой Уилбур может быть гиперопекающим.

У него не оставалось выбора, кроме как продолжать вести деятельность в мафии. Ему, как привлеченному, поручали самую грязную работу, слежка за людьми, передача нелегального груза, поджоги. И вскоре Томми заметил, что уже как два месяца не чувствовал голода, его желудок был все это время сыт и переночевать всегда было где. Но цена этому удовольствию была слишком высока.

Он решился на разговор с братом тогда, когда проснулся от... сна. Ни в коем разе не кошмара. Последнее, что Томми увидит в кошмаре это томный голос Уилбура под перебор гитары. Он скучал по нему, корил себя. Но не соглашался с этим даже для себя. Он должен был представить на Уилбуре крест, но мозг, будто издеваясь, воспроизводил теплые моменты с ним на репите. Возможно, Томми сам напоминал себе о них. Возможно, он хотел, повторения. Но он всеравно никогда не признается в этом.