2025/1

1

В весеннее-летний дневник, который закончился только осенью — такие вот особенности хронологии — не вошла одиннадцатая часть — вторая половина стамбульского путешествия, которая должна была завершить цикл. Первую часть я успел написать в самолете по дороге в Москву. Сидевший справа мужчина то и дело заглядывал в экран и мне было интересно, о чем он думает? Он читал выхваченные из контекста несколько слов и наверное пытался понять, что вообще он читает, зачем я это пишу. По-крайней мере, мне невольно хотелось наделить его какими-то такими мыслями. 

2

Мы приземлились и вышли в дождливую улицу, над нами навис огромный медиафасад с рекламой какого-то китайского автопроизводителя – в этом было что-то киберпанковское, как будто кадр из «Бегущего по лезвию».

Люди правда выглядели сильно иначе — в лицах было больше раздражения и усталости, реже встречались улыбки. Русские в метро выглядят так, как будто пережили две мировых войны, три революции, массовые репрессии, тоталитарный строй, развал страны, экономический коллапс, бандитизм — люблю эту шутку, но вот это не совсем юмор. 

Возникало странное ощущение — еще несколько часов назад ты пил кофе в небольшой кофейне в трехсотлетнем доме с красивыми эркерами и тебе улыбались прохожие. Теперь ты едешь мимо бесконечных однообразных панельных домов с мрачного вида таксистом за рулем и не находишь в окне ровным счетом ничего, за что хочется уцепиться взгляду. 

Радует возвращение домой, привычное пространство, безопасное, понятное. Но спустя день в соседнем подъезде мужчина, тяжело переживающий уход жены, решит покончить с собой и устроит взрыв нескольких газовых баллонов. Из-за пожара и взрывов ночью эвакуируют целый дом. Мы с Варей будем стоять в арке неподалеку и смотреть, как объятые пламенем газовые баллоны вылетают из квартиры, окна которой находятся всего в четырех проемах от нашего. Иллюзия безопасности разрушается. Шум моря сменяется шумом пожарных гидрантов. Мужик лет сорока орет на подростков за то, что те снимают пожар. 

— Вам че, делать нехер? Дебилы. Сразу в ютуб свой все заливаете! — я подумал, что скорее всего этот самый мужик с удовольствием разглядывает видео с происшествий в новостных каналах, но не задумывается, кто их снимает. 

Я прижимаю Варю крепче к себе, становится холоднее, мы уезжаем переночевать к друзьям. Утром возвращаемся обратно. Мне не хочется оставлять Варю в квартире, хотя я понимаю, что сейчас там безопасно и ничего не произойдет. Я в очередной раз задумываюсь о хрупкости всего на свете. Где-то далеко шумит Босфор и кто-то другой смотрит на него в окошко номера на пятом этаже отеля у Галатской башни. 

3

Я с особым трепетом отношусь к моментам внезапной легкости. Таким, когда натянутые от напряжения нервы вдруг резко расслабляются и ты словно чувствуешь это всем телом. Становится весело чуть ли не до истерики. Ты улыбаешься непонятно чему, все вдруг становится легче и понятнее, проще. Свободнее. Это сходе с состоянием, когда ты вдруг понимаешь, что запрет или граница — условна, и ты можешь делать что хочешь. 

В школе нас заставляли носить форму, не выпускали на улицу без записки от родителей даже на перемене и постоянно грозились перевести в другую школу за нарушения дисциплину. И в один момент я вдруг понял, что меня просто не могут заставить ходить в какой-то одежде, не могут запретить выйти на перемене — это выдуманные правила и мне ничего не будет, если я их нарушу. Ну, позвонят маме, та пожмет плечами — все. Здесь нечто похожее. 

В Стамбуле за два дня до вылета мы вдруг поняли, что у нас практически кончились деньги — и нам стало очень смешно. Мы напевали «время есть, а денег нет и в гости некуда пойти», потому что ни одна фраза во вселенной не описывала наше положение точнее. В небольшом пабе мы заказали на двоих бокал Гиннеса и куриный кебаб. У нас оставалось денег на завтрак и обед — около полутора тысяч лир. Вдруг за соседним столом мы услышали русскую речь. Познакомившись, мы попросили у ребят поменять нам две тысячи лир на наши рубли и потом долго радовались и смеялись тому, что можем поесть еще как минимум два раза и, может быть, даже взять с собой рахат-лукум, но только самым любимым друзьям. Наше почти отчаянное положение вдруг привело к совсем обратному эффекту — нам было смешно и очень легко. Как будто у нас было не две тысячи лир, а двести тысяч. Но деньги вдруг перестали быть проблемой. Были только мы, красивые и молодые, улочки этого города, теплая ночь и ощущение, что все будет хорошо. 

4

Глядя на людей здесь, хотелось и самому быть проще. Отказаться от условностей. Научиться жить, не спешить, не пытаться что-то доказывать. Москва будто втягивает тебя в гонку за возможность демонстрации социального статуса. Все смотрят друг на друга как бы через бинокль со встроенной измерительной шкалой, оценивая лишь твой социальный, финансовый или управленческий потенциал, но не тебя самого. Здесь же не возникало ощущения погони. Конечно, будь мы жителями, а не туристами — может, мы бы считали иначе. Но по словам местных — здесь правда другой темп жизнь. 

Открывшая в Стамбуле кофейню «Эми» Маша говорила, что здесь люди в первую очередь живут, а уже потом работают. И из-за этого русские выглядят более деловыми людьми, учитывая московскую привычную умирать в офисах. Но ведь так хотелось перестать умирать. Иногда в такие казалось бы счастливые минуты особенно остро ощущается несправедливость и иногда даже жестокость мира. Именно ощущается — сами по себе эти мысли довольно очевидны. Но ты вдруг начинаешь их чувствовать — вдруг ты словно физически ощущаешь, что миллионы людей изо дня в день совершают ненавистные им действия, чтобы получить деньги и поддерживать себя в состоянии совершать эти ненавистные действия снова. Пока кто-то сидя у моря играет в нарды и пьет чай. 

Еще в такие моменты я ощущаю прилив чувств, острый приступ любви, который сопровождается очень простой мыслью — влюбленные обладают источником постоянного удовольствия, бесплатного, неисчерпаемого, бесконечного — но очень часто теряют это из виду, недостаточно ценят и в конечном счете лишают себя радости выражать любовь и принимать ее, вместо этого опирая жизнь на фундамент вечной борьбы с недостаточным счастьем. То есть постоянно живя с ощущением, что тебе чего-то недодали и тебе нужно наверстать, заработать, получить что-то, чтобы по-настоящему быть счастливым и радоваться. 

Каждый год, в среднем, уровень моего дохода и условия жизни были на сколько-то процентов больше, чем ранее. Но вот с уровнем счастья и тем самым ощущением легкости этот процент коррелировал едва ли. А счастливее всего я ощущал себя в те минуты, когда вовсе не думал о деньгах и имуществе. Хотя свои плюсы в наличие этих бумажек тоже, безусловно, есть. 

5

Чем дальше ты от события, тем больше оно из цельной истории превращается в набор кадров, окутанных общей атмосферой. Ты помнишь, что было хорошо, что с моря дул приятный ветер, что шел сильный дождь и мы сильно промокли, но много смеялись. Ты помнишь, что вы словно соревновались, кто сделает более удачный кадр, а потом хвалили пленки друг друга. Что было странно от ощущения, что тебя руками моет мужчина с околофутбольными татуировками в старейшем хаммаме Стамбула. Было приятно пить кофе и курить на летней веранде. Смотреть в окно на красивые здания. Было приятно скучать по дому. Идти по узеньким улочкам. Есть на ходу булку за 15 лир. Смотреть, как солнце отражается от брусчатки. Мечтать, что когда нибудь ты тоже будешь сидеть в большой квартире старого дома за письменным столом у окна в угловой части здания, писать что-нибудь и смотреть, как живет старый город. Ощущать прикосновение любящей руки к плечу, легкость полупрозрачной ткани, едва прикрывающей красивое тело, любоваться солнечными лучами, которые тонули бы в красивых глазах. Создавать что-то ценное, ощущать жизнь иначе, вырваться из конвейера. 

Мне запомнилось, что это возможно.

6

Я не чувствовал себя в Стамбуле на своем месте и вряд ли у меня получилось бы жить в нем долго. Я даже придумал рассказ о человеке, который переезжает в Стамбул, но решает вернуться обратно в Россию (и всерьез планирую этот рассказ написать где нибудь к февралю). Но этот город сделал реальностью описания и картинки их книг и фильмов, где показывали другую, незнакомую, но такую манящую жизнь — и теперь хотелось окунуться в нее еще, воспроизвести ее, принести кусочек в Москву. 

Только вот Москва — город с совсем другим характером. И нарды с чаем в этом городе трудно себе представить, кроме как в ряде не самых приятных контекстов. Енотов пел «Я отдам все секунды счастья, чтобы вообще о нем не знать». Звучит обреченно и совсем не хочется такой обреченности в своей жизни, но я начал лучше понимать взрослых, которые никогда нигде не были и сознательно, даже имея возможность, отказываются от шанса посмотреть на другую жизнь. Ведь вдруг она понравится им больше, чем уже прожитая.