2001, июль

Ефремова, кажется, была единственным человеком, способным на полном серьезе напялить футболку с надписью «Too hot to handle» и не выглядеть при этом полной дурой. В темном салоне «камри» она подводила карандашом глаза, пристроив на панель карманное зеркальце.

Алова никуда в эту пятницу не собиралась, но Анька воспользовалась моментом, когда у них с Мартынкой стало все плохо. Опять.

У той в квартире несколько дней жила знакомая из Талнаха, и Альку обязали сопроводить ее по краевым ведомствам. Об их с Мартынкой близости Алова начала догадываться на середине поездки. Ей подсказывали незаметные мелочи, которые она не смогла бы ни пересказать, ни объяснить. А ближе к концу талнахская гостья разоткровенничалась, распознав в Альке своего человека.

— Да она так-то нормальная, еще бы отучить ее курить по ночам, — кокетливо жаловалась она, когда они забрели в пафосную кофейню неподалеку от арбитражки. — Говорю: «Надь, ну квартира маленькая, дышать нечем, на улице холодина…»

— Надо же, — перебила ее Алька, разбалтывая остатки капучино на дне чашки, — а меня вообще не бесит.

Сунула под чашку полтинник и ушла, оставив знакомую самостоятельно разбираться в транспортных хитросплетениях городского центра.

Лучше было ей смолчать. Разве она не догадалась, что это просто очередная Мартынкина затея? Испытание, которое она провалила. Мартынка с тех пор с ней не разговаривала и в город не возвращалась. Злилась. Назревала серьезная беда.

— Да потрахайся ты уже с кем-нибудь, — сказала Анька. — Око за око. Тебе чтобы отыграться половину города перепахать придется, и то не хватит для полного равновесия. Никогда не пойму, что вы, девочки, в ней нашли. По-моему, ты просто не понимаешь, чего стоишь. Ты охуенная, Алова.

Альке стало любопытно. Любопытно и приятно.

Ефремова многим нравилась. Вероятно, вообще всем. Тем, кто ее ненавидел, в том числе. Это была жгучая постыдная ненависть к недостижимому. Они не могли ее получить, и их желание превращалось в яд, травивший их самих. 

Алька никакого желания не чувствовала. Ну или почти не чувствовала. Красота Ефремовой казалась ей излишней, ненормальной, выставочной. Такую нельзя заполучить, можно только восхищаться — вот она и восхищалась. К тому же отсвет всеобщего преклонения придавал словам Ефремовой дополнительный вес.

А сейчас они сидели в ее машине, припаркованной неподалеку от клуба, и отступать было некуда.

— И как это тебя не встречают толпы поклонниц? — Алька метнула сигарету за окно. Она улетела в темноту двора, ударилась об асфальт и рассыпалась мелкими искрами.

На ступеньках, спускающихся к клубному подвалу, скопилась очередь и мелкими порциями исчезала внутри. Всякий раз, как внизу открывалась дверь, наружу вырывались приглушенные ритмичные басы.

— Обычно они меня провожают. Дай-ка сюда руку, — Ефремова закатала ей рукав. — Второй сделай так же.

Она оглядывала Альку с придирчивым вниманием мамаши, снарядившей дочь на первый бал в присутствии государя. Альке стало не по себе, она отвела глаза, старательно подворачивая манжету.

— А ты что? Выбираешь единственную счастливицу на конкурсной основе?

— Угадала. Победившая должна спеть арию, сплясать народный танец и рассказать, кем видит себя через пять лет. Лучше одновременно.

— И потом?

— И потом не вернется уже назад, кто хоть раз со мной покатается, — развела руками она. — Можно дурацкий вопрос? Ты раньше сюда зачем вообще ходила?

— За компанию, — Алька пожала плечами. — Потусоваться. Мне не очень-то интересно.

— Это потому что у тебя не было цели, — усмехнулась Анька. Она деловито взъерошила ей волосы на затылке. Алька вздрогнула от ее прикосновения — приятного и леденящего одновременно. — Странно, что за тебя тут еще ни разу не передрались. Отнесем это на счет излучения твоей радиоактивной мартышки.

Алька не ответила. Ее задевало пренебрежение, с каким Ефремова говорила о Мартынке, и вообще странно было заявиться в клуб без нее. Как будто спину гладил неприятный сквозняк, хотя на самом деле и в машине, и снаружи стояла неподвижная июльская духота. Страшно представить, что произойдет, если она узнает еще и об их походе. А она узнает. Обязательно кто-нибудь растреплет. Знакомых у нее здесь пруд пруди. Мартынка — женщина компанейская.

— Слушай, давай не сегодня, а? — заговорила она, разглядывая сквозь пыльное лобовое стекло детскую площадку, подсвеченную одиноким фонарем. — Реально, поехали ко мне, посмотрим что-нибудь. В квартире никого, все на лето разъехались. Пелька мне пачку дивиди подкинула. Там точно «Багровые реки», ты же хотела посмотреть.

— Не психуй, — оборвала ее Анька. — Все, выдвигаемся. А, нет, стой.

Она завозилась, снимая свой чокер — два тонких небрежных витка черной кожи с серебряной застежкой. Алька почувствовала щекой ее теплое дыхание и закрыла глаза, когда застежка с мягким клацаньем замкнулась у нее на шее. Ефремова, похоже, не замечала ее смущения — с дружелюбной бесцеремонностью вторгалась в пространство, ни на секунду не задумываясь о том, что ее поймут неправильно.

— Идеально, — сказала Анька. — Иконическая лесба. Драка нам сегодня обеспечена.

— Иди ты, — отозвалась Алька, теряя остатки энтузиазма.

Клубный ремикс шел по второму кругу. «Тату» звонкими детскими голосами призывали всех продолжать простые движенья, и танцпол продолжал, кто во что горазд.

Алька незаметно поглядывала на часы. Минуты тянулись бесконечно долго, вязли в липком сиропе попсы.

Они заняли угловой диван в нише. Никто не решился к ним подсесть, словно Ефремова была боссом мафии, к которому без специального разрешения не приблизишься. Даже знакомые здоровались с ней, выдерживая дистанцию. Сама она с расслабленным видом попивала апельсиновый сок, стряхивала пепел с сигареты.

Алькина бутылка с газированной алкогольной бурдой ядовито-зеленого цвета запотела, и вокруг нее натекла лужица. От этой гадости в горле становилось только суше, так что Алька едва к ней прикасалась.

— Посмотри направо, где большая компания, — громко сказала Анька ей на ухо. По-другому здесь разговаривать не получалось.

Алька поискала глазами скопление девиц среди ослепляющих неоновых вспышек.

— Видишь, как она пялится?

Алова еще с минуту ничего такого не видела, пока не заметила крепенькую, но ладно сложенную брюнетку в штанах карго и тоненькой маечке. Нос у нее был длинный и острый, а обе руки обмотаны браслетами, будто она собиралась исполнять индийские танцы.

— Она сегодня уйдет с тобой, — заявила Ефремова.

— Почему не с тобой?

— Потому что со мной ей уже давно все понятно, — во вспышке прожектора блеснули зубы — улыбалась Анька широко и едко. Самодовольство из нее так и сочилось.

— Как у тебя получается быть такой…

— Бессердечной? — мгновенно помогла ей Анька. — Жестокой? Сволочью? Сама у них спроси. Заодно поинтересуйся, зачем они возвращаются. Мне никто не рассказывает — может, тебе расскажут. Она бы сейчас пялилась на меня, но сегодня не мой день. Ты их сильно отвлекаешь.

— Их? — Алька окинула взглядом танцпол, и ей показалось, будто несколько человек сразу отвели глаза. По рукам побежали мурашки — то ли от того, что Ефремова все еще дышала ей в ухо, то ли от внимания окружающих. Из-за секундного восторга сердце внутри взлетело, как на парковых качелях, но она тут же его усмирила. Вероятно, единственное, что всех интересовало, — кого это приволокла с собой их звезда и есть ли шанс быстро избавиться от помехи.

Она с тоской подумала о Пелагее. Хорошо, что ее сегодня здесь нет. Иначе Алька не увидела бы ничьих взглядов, следила бы за ней и ревновала ко всем подряд. Остроносая же занимала ее исключительно как гипотетическая проводница в мир новых увлекательных возможностей. Останься она гипотетической до самого конца — Алова не стала бы возражать.

— По-моему, она здесь не одна, — Алька указала подбородком на крупную женщину, которая вынырнула из толпы, схватила индийскую танцовщицу за руку, развернула ее к себе и что-то спросила. Та ответила и снова украдкой глянула на них с Ефремовой.

— Была бы она на самом деле не одна — не обстреливала бы тебя сейчас с ног до головы. Считай, в мыслях у нее все уже произошло.

Синий луч, вспыхнувший над бушующей толпой, осветил лицо крупной. Выпуклые стеклянные глаза, прилегшие от пота кудряшки.

— Блядь… — выдавила Алька и склонилась к Ефремовой. — Мартынкина подружка.

Аньку новость воодушевила:

— Ну теперь-то уж точно — все или ничего. Прикинь, как они взбесятся?

Алька ее восторгов не разделяла. И без того плохая идея становилась хуже с каждой минутой.

— Я не буду, — она покачала головой. — Ты не представляешь, чем это закончится. Для меня.

— Слушай, я тебя не узнаю. Ты только с перепугу борзеешь? Это типа как суперсила, да? Может, мне тебя напугать надо?

— Спасибо, я уже и так, — пробормотала Алька.

Ефремова ее не услышала, снова притиснулась ближе и заговорила:

— Теперь смотри, дальше все очень просто: когда она подойдет, ничего не обещай и ни от чего не отказывайся. Не оставляй ей свой номер. И никому вообще не оставляй. Его и так раздобудут, но пусть лучше позже, чем раньше. И еще постарайся никого к себе не водить, уезжай к ней, а то потом не отвяжется. Они каждое утро бывают уверены, что теперь ты, как честный человек, обязана на них жениться.

Видимо, на Алькином лице было легко прочесть все ее соображения на этот счет.

— Ты тоже так думаешь? — Анька рассмеялась, а потом вжала рот ей в ухо и максимально отчетливо, так, чтобы до нее точно дошло, произнесла: — Знаешь, почему с отношениями вечно все так херово заканчивается? Потому что самая большая ошибка — спать с неподходящими людьми и верить, что это начало, а не конец истории. Секс можно употреблять просто так, без долговых обязательств. Не стоит загонять себя в первый подвернувшийся контракт. Ты ничего не должна, стороны и так получают свое. Поняла?

Идея была интересная. Алька медленно кивнула с ощущением, что в мире, сплошь состоящем из закрытых дверей, каждую из которых приходилось разбивать лбом, одна приоткрылась сама собой — и из нее хлынул слабый свет. И тут же подумала, что в глубине души тоже считала Ефремову, если не сволочью, то порядком нечистоплотной из-за ее стремления к постоянной ротации девушек. Сама она не была уверена, что готова так быстро переменить свои взгляды, какой бы заманчиво ни выглядела перспектива питаться одними десертами.

— Сразу дай понять, что любовь до гроба — это не про тебя, — Анька откинулась на спинку дивана, потому что заиграл медляк, и стало можно разговаривать более-менее нормально. — Их истерики тебя не касаются. Железно, поняла? Один раз поведешься — и потом они никогда не кончатся. За девчонок не переживай. От этого не умирают, правду тебе говорю.

Остроносая поглядывала на Алову с неуверенностью, и неуверенность эта была вопросительной.

— Она хочет, чтобы ты ее пригласила, — подсказала Анька, — но лучше дождись следующего. Пускай потерпит.

Альку в эту минуту меньше всего тянуло кого-нибудь приглашать — она хотела слиться с обстановкой и сгинуть, потому что теперь на нее обратила внимание не только эта девица, но и ее быковатая спутница.

Алову пару раз затаскивали к ней в гости, потому она знала, что спутницу в глаза все ласково называли Галочкой, а за глаза почему-то — Транзистором. На месте Галочки-Транзистора было бы куда разумнее воспользоваться романтической обстановкой на танцполе и заняться своей подругой, но вместо этого она строчила сообщение, каждую секунду вскидываясь на Альку. Слабый желтоватый свет телефона подсвечивал снизу ее лицо — стеклянные шарики глаз рисковали вылететь и погибнуть под чьими-нибудь подошвами.

Руки налились чугунной слабостью, Алька кое-как вытащила сигареты.

— Как думаешь, что она ей пишет? — Ефремова протянула свою зажигалку. — «О, дорогая подруга, обезьяна сердца моего! Сейчас твоя девочка схавает мою девочку, что же мы будем делать?! Скорей приезжай и привози самый большой револьвер…» Меня упомянула, интересно?

Ефремовой было весело. Она вообще не соображала, что все это означает и какие будет иметь последствия. Последствия ее не касались.

Телефон завибрировал почти сразу. Можно было не проверять, от кого поступил звонок, но Алька равно проверила.

— Пошли ее, — сказала Анька. — Давай, Аль, она всех уже заебала.

Сегодня она только тем и занималась, что командовала, а Алова какого-то черта шла на поводу. Преодолевая каменный ужас, она сбросила вызов. Все равно худшее уже случилось — так какая теперь разница?

— Есть риск, что она сейчас заявится?

Алька покачала головой:

— Она не в городе. А если бы и была… это… типа ниже ее достоинства. Она теперь долго еще ни о чем не скажет. Станет подращивать напряжение.

Анька фыркнула:

— А звонить сейчас с разборками было в рамках ее достоинства? Я не пойму, чего ты так щемишься? Ты с ней даже не живешь.

— У меня все по-другому немного. Не как у тебя. Ты говоришь — не загоняй себя в контракт. Короче, я загнала. Мне нормально.

Анька отодвинулась, рассматривая ее с полнейшим непониманием.

— Ты в себе вообще? — И повторила: — На хер ее, Аля.

Алька молчала. Что она могла ей объяснить? Тем более объяснять стало невозможно — изо всех динамиков рванули The Prodigy, припадочно забился луч стробоскопа, и из виду потерялись все, вместе с Галочкой-Транзистором и индийской танцовщицей.

— Подожди здесь, — прокричала Анька и тоже исчезла, унося с собой силовое поле, которое никто не решался преодолеть. На диван рядом с Аловой тут же упала целующаяся парочка геев, едва не сбив так и не выпитую бутылку с коктейлем. С другой стороны плюхнулась полуголая девица с мерцающей от блесток кожей, обдала ее запахом пота и дезодоранта.

— Дай закурить, — рявкнула она, перекрикивая музыку.

Алька протянула ей пачку, подождала, пока длинные блестящие ногти вытянут оттуда сигарету, и встала. Она устала сидеть и бояться. Бояться нужно было раньше — до того, как она притащилась сюда, ведомая глупым любопытством. Она — не Ефремова. Ей ближе привязанность. Полная отдача. Анька не знала, как ей бывает хорошо, когда заканчивается все плохое.

В пульсирующем свете толпа двигалась дробными рывками, все вокруг казалось нереальным, как в бреду.

Алька протолкалась через забитый людьми коридор.

— Эй, как тебя зовут?! — выкрикнул кто-то. Ее потянули за локоть, но она не остановилась. Выход был справа — это она помнила, даже оглушенная вспышками света. 

Ей просто нужно было вернуться к себе и успокоиться. Дождаться возвращения Мартынки, перетерпеть холод ее презрения, пережить цунами бешеного гнева — и все вернется на свои места. 

Мартынка обещала свозить ее на Гоа. Показать ей старый португальский порт с видом на Аравийское море. Они обязательно поедут. Она никогда не бывала на Гоа. Она вообще нигде никогда не бывала.

Прямо у двери в нее врезалась Анька. 

— Куда собралась? - поинтересовалась она, обвила ее руками за шею и вдруг поцеловала — нежно и глубоко. 

Остолбеневшая Алька почувствовала ее горячий быстрый язык — и следом горьковатый картонный привкус. Ефремова отстранилась, во рту после нее осталась бумажка.

— Глотай, — насмешливо приказала она, — да что ты как дитя малое.

И Алова опять зачем-то послушалась.

— Ты же за рулем, — хрипло сказала она, все еще пытаясь осмыслить происшедшее.

— Зато ты — нет, — Аньку явно забавляла ее оторопь. — Они слабые, быстро отпускают.

— Что теперь будет?

— Хорошо будет. Расслабься и получай удовольствие. Вон твоя куколка, прямо позади, догоняет тебя. Иди, спроси у нее, умеет ли она завязывать веточки черешни во рту языком. Если умеет — пусть научит. А если не умеет — научишь ты.