20 ноября 1941 года

Сегодня, 82 года назад.

В Ленинграде установлены самые низкие продовольственные нормы: 250 грамм рабочим и 125 грамм остальным категориям населения. Калорийная ценность минимальной нормы составляла от 180 до 200 калорий в зависимости от количества примесей. Другие продукты по карточкам отоварить становится очень сложно, а с декабря - почти невозможно.

Движение на Дороге Жизни почти полностью прекратилось 2 недели назад из-за нарастания ледового покрова, а в предыдущие сутки буксир "Морской лев" привёл последние в 1941 году две баржи к западному берегу Ладоги. По только что разведанному ледовому пути 20 ноября через Шлиссельбургскую губу из Кобоны в Коккорево вышел конный обоз. На следующее утро он привезёт 63 тонны муки - примерно 10% от ежедневного потребления по только что утверждённым нормам, или 12-14 грамм хлеба на 1 человека на 1 день.

В окрестностях Тихвина продолжаются жестокие оборонительные бои, в то время как войска генерала Мерецкова 18-20 ноября готовятся перейти в контрнаступление. Крайне слабая железнодорожная сеть, глухие болота и леса с почти отсутствующими дорогами и общая нехватка вооружений на фронте сильно замедляют темпы операции.

Также 20 ноября 1941 года по приказу штаба 18-й армии Вермахта была организована "зачистка силами SD" психиатрической больницы им. Кащенко, расположенной в усадьбе Сиворицы к югу от Гатчины. Около 900 больных вместе с отказавшимися сотрудничать с нацистами врачами и врачами-евреями были убиты посредством введения инъекций фенола. Тела жертв были сброшены в противотанковый ров у Киевского шоссе и наспех присыпаны землёй, а осенью 1943 года в целях сокрытия своих преступлений немцы приказали группе советских военнопленных откопать тела и сжечь их. После этого сами военнопленные были согнаны в барак и сожжены заживо.

В Ленинграде за сутки было зарегистрировано 100 разрывов артиллерийских снарядов, авианалёты не проводились. Температура воздуха за последние несколько дней резко повысилась от -20 до -5/-1 градуса.

Дневниковые записи ленинградцев от 20.11.1941

Фокин Владимир Васильевич, мастер оборонного завода:

"Трупов валяется на улице все больше и больше, вот на Гарднеровском переулке третий день лежит мужской труп, его уже растаскивают собаки, на Оренбургской улице каждый день прибавляется труп, это больные помирают, не доходя до больницы. Хлеба получают рабочие 250 гр., служащие и иждивенцы 125 гр. Продуктовые карточки не отовариваются. Очереди в магазинах продолжают стоять целыми днями и ночами, хотя стоять невыносимо, морозы достигают до -20.

Тревоги становятся все чаще и продолжительнее. Вот сегодня, идя с работы с Сузиком, нас застала тревога у Бабурина. Сузик струсил идти во время тревоги и спрятался в траншею, а я пошел дальше, зенитки беспрерывно вели огонь, и осколки от снарядов падали как град. Но я настолько был уставший, что не обращал внимания на этот «град». Эта тревога длилась 7 часов. И Сузик на другой день рассказывает, что он всю эту тревогу просидел в траншее, в холоде."

Тумарев Алексей Семёнович, доцент Политехнического института:

"У всех один вопрос, где же запасы продовольствия в Ленинграде, которые создавались (или должны были создаваться) на случай войны? Много вопросов, впереди много страданий. Кому суждено рассказать потомкам о том, что переживает сейчас любимый город и родной народ. Жизнь становится спортом, в котором люди стремятся к финишу. Кто добежит. Кругом начинают падать.

Одна мысль: как бы растянуть силы, чтобы не упасть. Ясно одно, что надо протянуть дни, может быть, недели, самое большее месяц. Но уверенности основательной нет. Запасов никаких. На организованное питание положиться и надеяться трудно. Перебои с питанием равносильны смерти. У всех лихорадочно работает мысль: откуда достать что-нибудь съедобное, но она совершенно безрезультатна. У голодного позаимствовать нельзя, а кругом одни голодные. Оставшиеся одна-две окрестные деревни сами в таком же положении. Остается довериться судьбе и положиться на случай. Чем порадуют завтра новые нормы? Будет ли обеспечен хоть ежедневный обед?

Работать становится все хуже. Очень мешают почти непрерывные вечерние налеты. Рабочие часто не могут фактически явиться на работу. В довершение последние два дня начались перебои с электрической энергией и водой.

Газеты по-прежнему полны описанием всяких ужасов и героических эпизодов. Ужасы в Германии, ужасы в оккупированных странах, ужасы в оккупированных областях СССР. Единственный ужас, о котором нет ни строчки, — это ужас создавшегося положения в Ленинграде. Накануне снижения норм 13 ноября были проведены разъяснительные собрания, которые мало что разъяснили. Важны не разъяснения, а факты. Теперь никаких разъяснений нет. Так же как нет обещанного 13/XI-41 дополнительного масла в компенсацию за снижение хлеба (масло животное за вторую декаду общей нормой не предусмотрено)."

Боря Капранов, учащийся:

"Сегодня я совсем покончил с работой в комсомольском полку противопожарной обороны г. Ленинграда. Вчера вечером сдал форму, а сегодня получил карточку. Сегодня уже там не питался. Утром мама купила щи и смешала их с гречневой кашей, и получившимся, так сказать, супом позавтракали. Потом чай пили. Часов около 12 сварили и поели супу из рисовой каши и тем же поужинаем. Хлеба ели грамм по 70. Чтобы получить карточки, пришлось много побегать. (...) Но, в конце концов, я их получил, и теперь с взводом покончено. Сейчас ходил в райком сниматься с учета. Отдал прикрепительный талон и получил справку, что снят с учета. Сейчас нужно приготовить кой-какие вещи, которые будут нужны в училище. У меня есть маленький чемоданчик, и в него, думаю, все сложу. Так как вещей буду брать немного.

Сейчас я ехал в трамвае и слышал слова военного: «Смотрю я на мальчиков лет 15- молчат или жалуются, а в 18 году ведь только по 100 гр. одного хлеба было». В 18-ом было плохо, но и теперь не хорошо. Голодно, холодно и бомбят. Чем ты был, Ленинград? На улицах веселье и радость. Мало кто шел с печальным лицом. Все что хочешь можно было достать. Вывески «горячие котлеты», «пирожки, квас, фрукты», «кондитерские изделия» - заходи и бери, только и дело было в деньгах. Прямо не улица, а малина. И чем ты стал, Ленинград? По улицам ходят люди печальные, раздраженные. Едва волочат ноги. Худые. Посмотришь на разрушенные дома, на выбитые стекла и сердце разрывается. Прочитаешь вывеску и думаешь: «Это было, а увидим ли опять такую жизнь?» Ленинград был городом веселья и радости, а стал городом печали и горя. Раньше каждый хотел в Ленинград -не прописывали. Теперь каждый хочет из Ленинграда — не пускают. Разве будет хорошо, когда иждивенец получает только 125 гр. хлеба и каждый день ждет уменьшения нормы. К этому еще прибавь ночные бомбежки и артиллерийский обстрел. Но моральное состояние имеет большое значение, а оно подавленное. Дети часто мрут. Таковы факты. А факты вещь упрямая."

Андрей Быков, школьник:

"У нас погас свет. Вчера вечером подряд было три тревоги, на последнюю тревогу мама в бомбоубежище не пошла. Сегодня приехал папа Дим. Он привёз будки. Завтра нам дадут сё. Сегодня я получил «отлично, первое «отлично» по музыке. Всё время пятичасовой тревоги. Баба Оля заставляет меня учить немецкий язык. Учить немецкий урок препротивная штука! С утра орудийная канонада. А вечером тётя Нина стала разбирать со мной 20-й номер. Ужасно трудная вещь! Уж я потел, потел над этим номером! Под конец моя тётка совсем вышла из себя!"

Ксения Владимировна Ползикова-Рубец, преподаватель истории в школе и экскурсовод:

"Норма выдачи хлеба снижена до 125 граммов. Маленький кусочек хлеба, и его надо разрезать на три части: к завтраку, обеду и ужину, Это нелегко! (..) Голод я переношу легко. Хочется есть лишь тогда, когда все, что полагалось съесть на обед или ужин, уже съедено. Холод я переношу хуже, но только дома, а в школе о нем нет времени думать. Дома я почти все время сижу на кровати под ворохом одеял.

Ноябрь, а уже лютая зима. С Невы дует резкий ветер. Морозы небывалые для этого времени. Сейчас все бело. И снег искрится. А небо кажется синим-синим. В Александровском саду деревья стоят под покровом инея. А в лунные ночи город залит серебристым светом. Громадные тени домов и деревьев на снегу кажутся черными. Умом мы все понимаем, что лунные ночи страшны: они облегчают вражеские налеты. Но когда идешь по улицам, не можешь не чувствовать красоты города."