[2: УГОЛ УЛИЦЫ В МОНОХРОМЕ]

  К тому времени, как Малкольм прибыл на место, капитан Сарате уже выходила из своей немаркированной машины, гладкий черный Audi ловил отблески мигающих красно-синих огней патрульных машин. Малкольм приткнул свой Camaro к обочине, бампер почти целовал ее задние фонари. Он быстро зачесал волосы назад в небрежный пучок, закрепил резинкой и выскользнул из машины.

Ночь пахла выдохшимися желе-коктейлями, бензином и кровью, испаряющейся в остаточном тепле осеннего вечера — сентябрьская прохлада осела в ночном воздухе, но асфальт не желал отпускать кипящий жар, впитанный за день. У каждого места преступления был свой запах, но в сердце каждого была кровь. Даже те, кто умирал без единой раны, застывшие в своих постелях от остановки сердца или с шеями, фиолетовыми от следов веревки и пальцев, или раздутые странными болезненными цветами яда...

Каким-то образом от них все равно пахло этой приторно-резкой, странно электрической вонью крови.

Может, то, что Малкольм называл запахом крови, на самом деле было просто запахом смерти.

Сарате задержалась у своей машины, руки на тощих, угловатых бедрах, линии усталости пролегли под темно-карими глазами. Даже в такое время ночи она была безупречна в расклешенных брюках, строго застегнутой рубашке и стильном пиджаке; Малкольм никогда не видел ее не готовой представить образ уверенной власти, даже в три утра.

Она сделала несколько беспокойных шагов, проводя пальцами по короткой шапке черных волос. Он ускорил шаг и поравнялся с ней. Вместе они приблизились ко входу в переулок рядом с одним из самых известных гей-клубов Балтимора. Значительная часть квир-сообщества Балтимора толпилась расстроенными кучками у входа в клуб, включая несколько представителей U of M College Queers™ — всех сдерживали взмыленные офицеры, чьи повышенные голоса пытались отделить посетителей от персонала.

Несколько патрульных сгрудились у самого порога переулка, заглядывая внутрь как вампиры, боящиеся ступить на священную землю. Один отвернулся, закрывая рот рукой, издавая рвотные звуки в ладонь. Малкольм приподнял бровь, затем взглянул на Сарате.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — сказал он.

— Это особый случай.

— Почему?

Ее широкие, костлявые плечи дернулись в жесте, отдаленно напоминающем пожатие. Она ничего не говорила, пока они не достигли группы офицеров, которые расступились перед ними, почти шарахаясь в стороны.

В переулке лежало тело, наполовину прислоненное к стене, наполовину распростертое на земле: довольно крепкий молодой человек, шея исчерчена красными полосами, каштановые волосы в беспорядке разметались по восковому лицу. Не тот, кого легко одолеть, подумал Малкольм, уже каталогизируя место преступления. У него было то самое клубное квир-тело, выточенное тренировками. Мощные мышцы бугрились на жилистых предплечьях, обтянутых узкой футболкой бледно-голубого цвета, забрызганной темными пятнами, которые теперь, высохнув, стали почти черными. И он, скорее всего, был высоким.

Если бы у него еще были ноги.

Вместо них остались лишь рваные, отпиленные культи, торчащие из лохмотьев пропитанных кровью джинсов.

Малкольм склонил голову. Это было ново. Отвратительно. Интересно. Интереснее того факта, что кто-то, должно быть, застал его врасплох, чтобы одолеть.

Еще интереснее, однако, был мужчина, склонившийся над телом, парящий над ним, как ворон, Полы длинного черного пальто сложились вокруг него вороньими крыльями. Он был высоким, худощавым, с квадратными плечами, копна черных волос падала на лицо, состоящее сплошь из углов, расположенных в резком противостоянии, превращая его в покрытое бледно-золотистой кожей живое лезвие. Его полный, угрюмый рот выделялся на коже как синяк, и этот рот сжался, когда он осторожно приподнял окровавленный лоскут денима в латексных перчатках, внимательно изучая его сквозь суженные, хитро раскосые глаза.

— Он, — сказала Сарате.

Малкольм нахмурился.

— Он не из криминалистов. Фэбээровец?

— Нет. — Сарате тяжело вздохнула. — Перевод из LAPD. Только вчера оформил бумаги.

Подозрение кольнуло затылок Малкольма.

— Что ты не договариваешь?

— Ты работаешь с ним по этому делу.

— Нет.

Это вырвалось прежде, чем он смог остановиться, достаточно быстро, чтобы заслужить тот плоский, ожидающий взгляд, которым Сарате его наградила. Он вздохнул и потер переносицу.

— Почему.

— Он сам попросил это дело, — ответила она. — Сказал, что это личное.

— В каком смысле личное?

Снова этот угловатый рывок плеч. Такова была Сарате — связка прутьев, скрепленных стальными болтами и колючей проволокой, движения полны кинетического напряжения и кипят едва сдерживаемой потенциальной энергией в тонкой оболочке смуглой кожи.

— Убит парень-гей, заинтересовался коп-гей, — отрывисто сказала она.

Малкольм позволил взгляду скользнуть обратно к темноволосому мужчине, затем к пустому лицу жертвы. Малкольм когда-то был таким же молодым — молодым и пьяным от собственной силы и сырой жизненной энергии, гоняющимся за сексом и подобием любви в темных прокуренных комнатах; поцелуями, полными жгучей щетины и вкуса крепкого дурманящего бурбона, сжимая руки и вздохи, срывающиеся как секрет.

Он видел себя в пустых глазах трупа, и от этого желудок ухнул вниз.

— Да. Я понимаю, — пробормотал он. — Правда. — Он вздохнул. — Значит, это временно, только на это дело.

Рот Сарате сделал странное, кривое движение. Она избегала его взгляда.

— М-м-м...

— Анжули.

— Поговорим. Сосредоточься на деле. Реши его. — Она пронзила его жестким взглядом. — Пока не появилось еще больше мертвых детей-геев.

Он скрипнул зубами. Но приказ есть приказ, и у Сарате и без того хватало забот. Ей не нужна была его истерика по поводу работы с напарником, даже если у него уже были сомнения. Новичок выглядел таким молодым, таким напряженным. И похоже, был поборником процедуры.

Малкольм не особенно жаловал процедуру.

Он посмотрел на Сарате.

— Ты приехала только чтобы убедиться, что я буду хорошо себя вести? — Когда она ничего не сказала, он откинул голову назад, закрывая глаза. — Могла бы сказать по телефону.

— Если бы я сказала по телефону, ты мог бы отказаться приезжать.

Он открыл глаза и бросил на нее мрачный взгляд.

— Не настолько я плох.

— Продолжай себя утешать. — Сарате отвернулась и длинной, размашистой походкой направилась обратно к машине. — Поеду в офис пораньше. Раз уж не сплю, то не сплю. Веди себя хорошо.

— Когда это я вел себя плохо?

Она только фыркнула, а затем остановилась, оглянувшись через плечо.

— А, Малкольм?

— Да?

— Он старше тебя по званию. Будь милым.

И пока он, ошеломленный, смотрел, она усмехнулась и весело ушла, вскинув руку, чтобы махнуть через плечо. Малкольм тяжело выдохнул.

Да чтоб тебя.

Но в переулке лежал мертвый парень, и, новичок или нет, это была работа Малкольма — что-то с этим сделать. У этого парня, вероятно, была семья. Друзья. Кто-то, кто его любил.

Малкольм никогда не давал обещаний поймать того, кто погасил этот свет в чьей-то жизни. Не тогда, когда так легко уйти безнаказанным, а дела становятся все холоднее после первых сорока восьми часов.

Но это не значило, что он не попытается.

Он пересек порог переулка и обошел лужу крови, образовавшую корону вокруг культей ног жертвы. Еще влажная, достаточно влажная, чтобы отбрасывать цветные блики от радужных огней, пульсирующих перед клубом и заливающих переулок. Он сомневался, что тело пролежало больше часа.

Он опустился на корточки напротив новичка. Другой мужчина поднял взгляд, его тело напряглось, выражение лица стало острым и выжидающим. Малкольм достал из-за пазухи жетон, подержал достаточно долго, чтобы тот увидел, затем переключил внимание на тело. Вблизи следы удушения на шее были еще более очевидны — узкие, перекрывающиеся линии, врезавшиеся полосами, которые разрывали кожу в нескольких местах, содранные до крови, сочащейся, мажущейся и свернувшейся. Малкольм выудил из кармана пальто одну из полудюжины пар одноразовых виниловых перчаток, натянул их, затем раздвинул веки правого глаза жертвы. Красные капилляры почти поглотили белок, полопавшись и расползаясь до краев потемневших голубых радужек. Типичное кровоизлияние при удушении.

Он нахмурился и потянулся за спину жертвы, осторожно нащупывая задний карман, стараясь не сместить положение конечностей трупа. Осторожно засунул два пальца, пока не нащупал бумажник, вытащил его и едва успел поймать телефон, прежде чем тот выпал вместе с бумажником. Подхватив его в ладонь, он удержал бумажник между пальцами и провел по экрану, но тот был заблокирован паролем. Единственным уведомлением на экране блокировки был предпросмотр сообщения от «Мамочки» с вопросом: «ты приедешь домой на День Благодарения?»

ООн осторожно засунул телефон обратно в задний карман жертвы, затем открыл кошелёк. Пустые голубые глаза уставились на него, теперь сияя наглостью над безвкусной самоуверенной улыбкой. Дэриан Парк. Двадцать один год. Чёрт, едва ли достаточно взрослый, чтобы находиться в этом проклятом баре. Студенческий билет Университета Мэриленда был зажат за водительским удостоверением. В отделении для купюр лежала кучка двадцатидолларовых банкнот, нетронутая, а в держателе для карт — дебетовая карта банка Chase.

Смерть через удушение, удаление конечностей из мести или фетиша, отсутствие финансовой мотивации, отсутствие попытки скрыть личность жертвы.

Черт. Это будет трудное дело.

Новичок не проронил ни слова, только продолжал сосредоточенно изучать тело, пока Малкольм изучал его. Красивый, но в какой-то хищной, лисьей манере. Нет, не лисьей. Он напоминал Малкольму скорее одичавшего кота, который снисходит до терпимости к присутствию человека, но стоит тому подойти слишком близко, и он уйдет с шипением и взмахом хвоста. Что-то в его напряжении, в интенсивности его взгляда, в линии челюсти...

Да. Он тоже будет трудным.

Малкольм оперся локтями о колени, бумажник жертвы болтался в пальцах.

— Что думаешь?

Другой мужчина не ответил, по крайней мере, сначала. Он наклонился, паря над телом, и взял подбородок жертвы в пальцы в перчатках, осторожно склонив голову набок, чтобы получше рассмотреть шею.

Затем:

— Это было спланировано, — пробормотал он. У него был голос, как шелк и сигаретный дым, гладкий и темный, с определенной хрипловатой грубоватостью, подчеркнутой легким, плавным намеком на акцент, который Малкольм не мог точно определить. — Пришли с инструментами, чтобы сделать это. Подготовились заранее. 

Он метнул острый взгляд на Малкольма, — такие черные глаза, что сливались с густой бахромой ресниц, — прежде чем вернуться к следам удушения на горле жертвы. 

— Ссадины указывают на стальную проволоку, использованную как удавка, судя по спиральному рисунку. — Он отпустил подбородок жертвы и потянул за рваные, окровавленные края джинсов, отгибая их, чтобы обнажить сырые культи. — Судя по рваным краям, нижние части ног были удалены ножовкой.

Малкольм посмотрел на жуткое, изжеванное месиво ног жертвы. Кровь запеклась и свернулась черными, желеобразными сгустками, прилипая к мышцам и жировой ткани, разодранной так, что напоминала вытянутую свинину. Он едва мог разглядеть отпиленные концы бедренных костей сквозь изувеченную ткань, но, наклонившись ближе, заметил плоские спилы с едва заметной ребристостью, бороздки, которые могли быть от пилы.

— Следы зубьев пилы, — сказал он, затем склонил голову, заметив что-то сквозь пятна крови на нетронутой коже выше разрезов. Он прищурился. Бледно-голубой цвет был виден чуть выше места ампутации, фрагменты, похожие на нарисованные маркером на коже, но наполовину перерезанные пилой. — Маркер. Преступник размечал перед тем, как резать.

— Вероятно, измерял. Судя по пропорциям останков, разрезы были сделаны ровно на шесть дюймов выше коленной чашечки.

— Рискованное поведение — делать это в переулке, легко просматриваемом с улицы.

Взгляд другого мужчины скользнул по трупу, прежде чем он стянул одну перчатку со щелчком латекса и отодвинул рукав пальто, обнажая наручные часы.

— Нужно подтверждение от криминалистов, но я бы оценил время смерти между часом и полутора часами назад, судя по свертыванию.

Диапазон времени смерти либо увеличивал, либо минимизировал риск, в зависимости от того, определит ли эксперт, было ли это до или после закрытия клуба.

— Это дает преступнику узкое безопасное окно. Значит, либо случайный убийца, либо любитель риска.

— Или и то, и другое.

Малкольм задержал взгляд на другом мужчине. Спокойный и невозмутимый, даже глядя на безногого, изувеченного мертвеца. Сосредоточенный. Точная речь, каждое слово выверено с мыслью и намерением. Либо у него было больше опыта, чем предполагало это гладкое, без морщин лицо, либо он был склонен к отстраненности. У отстраненности были свои проблемы, но по крайней мере Малкольму не придется иметь дело с кем-то мягким, неопытным, ломающимся при виде жутких вещей, которые преступники делают с мертвыми телами на этих улицах.

Малкольму и самому иногда было трудно на них смотреть.

Он не думал, что в нем есть способность нянчиться с кем-то еще.

Особенно с тем, кто выглядел так молодо, как этот. Ему должно быть около тридцати, не больше, по крайней мере на десять лет младше Малкольма.

Он нахмурился, снова раскрывая бумажник и просматривая содержимое.

— И то, и другое указывало бы на то, что жертва была выбрана специально, а не как самый доступный объект.

— Что заставляет предположить, что преступник достаточно хорошо знал его привычки, чтобы знать, что он будет здесь перед самым закрытием и выйдет покурить. — Этот красный цветок рта сложился в хмурое выражение. — Бумажник, карты и деньги нетронуты. На нем все еще дорогой браслет. Мотивом был он сам, а не его вещи.

— Значит, ищем предумышленное убийство с конкретной целью.

— Это возможно.

— Другие варианты?

Мужчина издал хриплый горловой звук.

— У вас были недавно другие убийства молодых геев или бисексуалов с исчезнувшими частями тела?

Малкольм откинул голову, прокручивая в памяти последние несколько месяцев дел, вспышками фотографий с мест преступлений перед мысленным взором.

— Да, геи или бисексуалы. Четверо. Без исчезнувших частей тела. Классифицированы как преступления на почве ненависти или преступления страсти. Двое — несчастные случаи.

— Кто-нибудь еще был задушен?

— Один. Еще один студент колледжа, если я правильно помню дело.

Мужчина встал, разворачиваясь и отряхивая черные джинсы, обтягивающие длинные ноги. Он стянул вторую перчатку и свернул с первой, затем сунул обе в карманы пальто вместе с руками.

— Я бы хотел ознакомиться с материалами дела.

Малкольм тоже встал, глядя на другого мужчину — и глядя вверх. Он моргнул. Это... случалось нечасто. При росте шесть футов один дюйм он превышал средний, но у новичка было на пару дюймов больше.

Мужчина смотрел на него в ожидании. Малкольм подавил гримасу. «Веди себя хорошо», — сказал он себе.

— Я бы хотел узнать твое имя.

— Юн, — ответил он после почти просчитанной паузы.

Малкольм порылся в кармане в поисках одного из своих постоянных запасов пакетов для улик, засунул туда бумажник жертвы и убрал во внутренний карман пальто, прежде чем стянуть собственные перчатки и протянуть руку.

— Халаджи.

Черные глаза метнулись к его руке, затем обратно к лицу. Руки Юна так и остались глубоко в карманах пальто.

— Материалы дела?

Малкольм закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Быть. Милым.

— В офисе, — сказал он, позволяя руке упасть и делая шаг назад, снова открывая глаза. — Сначала я хочу немного поработать с местом преступления.

Он сделал еще несколько шагов назад, позволяя себе более широкий обзор из глубины переулка. Юн послушно отступил в сторону, освобождая линию обзора. Малкольм позволил взгляду расфокусироваться, просто впитывая полную картину, давая ей застыть, прежде чем сканировать детали.

Окурок в луче от вечернего дождя. Вероятно, жертвы, судя по положению падения и близости к телу. Почти не выкурен, не затоптан и не раздавлен. Мысленная заметка — попросить криминалистов упаковать для забора ДНК. Мусорный бак сдвинут с места, угол указывает на смещение силой. Дэриан Парк пнул его, подумал Малкольм. Перед ним никого не было, так что когда он лягался, когда боролся, он попал в бак. Их было два, маленьких, по обе стороны от черного входа. Второй был нетронут.

Сама дверь была металлической, когда-то крашеной, теперь проржавевшей до облупившихся, рваных чешуек, верхний слой настолько корродирован, что загибался обратно в опасно острые края, которые могли легко порезать. Темные пятна на этих краях. Могла быть свежая или старая кровь. Еще одна проверка для криминалистов. Возможность крови преступника, если он подошел сзади к жертве, а потом его самого прижали спиной к двери, когда Дэриан сопротивлялся.

И яркие обрывки ниток, зацепившиеся за эти рваные металлические края.

— Что вы видите? — спросил Юн.

— Он не чувствовал опасности, — ответил Малкольм, наконец позволяя взгляду вернуться к телу. — У него не было причин. Либо он знал человека, который его убил, либо просто не видел, откуда пришла смерть. Ни одной другой отметины на теле. — Он обошел труп, приближаясь к Юну. — Либо они были достаточно сильны, чтобы одолеть его, либо достаточно малы, что пришлось использовать хитрость, а не силу. И вот это. — Он остановился рядом с Юном — и рядом с черным ходом клуба. — Посмотрите.

Юн наклонился, вглядываясь в нитки — пастельно-голубые, пропитанные пятнисто-красновато-черным.

— Не жертвы. Его рубашка не порвана.

— Может быть зацепкой. Что вы видите?

Юн замер, брови сошлись, губы приоткрылись. Он колебался долгие мгновения, затем сказал:

— Это кажется... интимным. Здесь не было ненависти. — Он снова опустился на корточки, как ворон, взгляд прикован к ногам жертвы. — Не думаю, что ноги были трофеем, но убийца хотел их получить по какой-то причине. Это неаккуратно, но есть аспект... — Он покачал головой. — ...заботы. Это единственное слово, которое приходит на ум. Они были осторожны, даже если спешили.

Хм. Малкольм потер пальцами бороду, потянув за пряди.

— Думаете, здесь есть серийный сексуальный компонент?

— Я еще не уверен.

— Нам надо выяснить, пока у кого-нибудь еще не пропала рука или нога.

Юн метнул через плечо режущий взгляд.

— Нам?

— Я старший детектив в отделе убийств полиции Балтимора. — Малкольм склонил голову. — Ну. Был. Но капитан считает, что нам нужно работать над этим вместе. Я в основном работаю в Центральном округе, но езжу туда, куда капитан пошлет. Судя по всему, сегодня ночью она послала меня к вам.

Юн окинул его долгим, изучающим, непроницаемым взглядом — его глаза были абсолютно нечитаемы. Выражение лица балансировало на грани того закрытого, настороженного отстранения, которое так напомнило Малкольму одичавшего кота. Он не был уверен, оценивает ли Юн, как лучше его выпотрошить, или просчитывает путь к бегству.

Но в конце концов Юн только кивнул, отворачиваясь с кратким, бесстрастным:

— А.

Малкольм задержал взгляд на напряженной линии плеч Юна, пока тот двигался ко входу в переулок и вставал там, тихо глядя наружу. Он был застывшим мгновением, неподвижностью среди хаоса и шума, темным призраком в мире живых. Монохромный в своей бледности и темной одежде, стоящий так, словно ворон сейчас взлетит — или дух растворится, такой же мертвый, как мальчик, лежащий пустой и безжизненный на асфальте. Призрачный, подумал Малкольм.

Нет, поправил он себя, когда Юн повернул голову, его взгляд остановился где-то через улицу, цветные огни отражались от резких линий скул, челюсти.

Одержимый призраками.

Черт. Не стоило пытаться разгадать его шифр нового напарника, когда у него было дело. Нужен кофе, концентрация и зацепка.

Вспышка камеры предупредила его, что криминалисты здесь и занимаются своим делом. Им нужно, чтобы он убрался с дороги. Он последовал за Юном ко входу в переулок, но остановился, когда один из криминалистов-фотографов — невысокая, энергичная блондинка, с которой он работал раньше, Стенсон, отличный аналитик мест преступлений — протиснулась мимо Юна с камерой, прижатой к глазу. Он наклонился, легко коснувшись ее плеча.

— Волокна ткани с кровью на двери. Окурок в луже. Если можно, промаркируйте, упакуйте и отправьте на первоочередной анализ...

— Тебе повезло, что ты достаточно симпатичный, чтобы просить меня об одолжениях, Мэл. — Она фыркнула и толкнула его локтем. — Убирайся с моего места преступления.

— Льстишь. Не забудь передать телефон Сэйд. Левый задний карман.

Он отодвинулся и догнал Юна, позволив себе минуту просто... дышать. Стоя рядом с другим мужчиной, он позволил себе дышать, глядя в небо, ставшее плоским матово-черным в самый темный час ночи.

— Это не простое преступление на почве ненависти, — пробормотал Малкольм. — Но я тоже не совсем понимаю, что это. Пусть криминалисты делают свою работу. Вы хотели материалы дела. — Он взглянул на Юна. — Вы на машине?

— На такси, — отрывисто ответил Юн.

Малкольм мотнул головой в сторону своего Camaro.

— Можем поехать на моей. Пошли.

— Мы еще не опросили владельца или персонал.

Они не скажут нам ничего полезного, чуть не сказал Малкольм. Никогда не говорят. Не когда они так напуганы и сбиты с толку. Они на адреналине, эмоциях, страхе. Они боятся, что человек, стоящий рядом, может быть тем больным ублюдком, который задушил парня в переулке, а потом отпилил ему ноги. Их память затуманена и не прояснится до утра.

Он предпочел бы, чтобы патрульные взяли имена и номера, чтобы связаться с ними позже.

Убийц не было в той толпе. Они сбежали с ногами. Никак не могли успеть спрятать части тела и вернуться обратно. Свидетелей опрашивать сейчас — пустая трата времени.

Но Юн все еще смотрел на него. Тот же ожидающий взгляд, тот же холодно оценивающий взгляд. Малкольм был прав.

Поборник правил.

Он вздохнул, затем заставил себя улыбнуться. Рот не хотел двигаться, но он почувствовал слабый тик.

— Ладно. Я беру владельца, вы — вышибал. Официантов можем разделить. — Юн открыл было рот, но Малкольм поднял руку, останавливая его. — Так быстрее.

Глаза Юна сузились, затем он кивнул.

— Как скажете, — сказал он и прошел мимо Малкольма. Малкольм смотрел ему в спину, на то, как он двигался, словно скрещенные в движении лезвия.

Боже, он надеялся, что раскроет это дело быстро.

Los Angeles Police Department, то есть Департамент полиции Лос-Анджелеса.