{2} Стратегия Эспецифизма

2. Как формировался эспецифизм и некоторые его принципы

ФК – Я вижу, что эспецифизм, отстаиваемый FAU, имеет много общего с её собственной историей. Также можно заметить, что вы связываете эспецифизм с классическим анархизмом, включающий такие идеи как различие между политической организацией и народными движениями, и, таким образом, полагаю, неизбежно виднеется широкое влияние организационных концепций Малатесты и Бакунина, которые придерживались этой позиции. Однако это не единственные влияния, поскольку мы можем найти в FAU также черты анархо-синдикализма и анархизма экспроприаторов региона Рио-де-ла-Плата. Не могли бы вы описать, каково влияние каждой из этих «частей» на концепцию эспецифизма, отстаиваемую вами? Можно ли сегодня считать FAU наследницей бакунистской концепции революционной политической организации, представленной Альянсом социалистической демократии, а также концепции «анархистской партии» Малатесты?

ХКМ – Да. Можно сказать, что всё это в целом присутствует в недрах FAU, и мы сейчас увидим, каким образом. В Уругвае двумя наиболее значительными анархистскими концепциями или течениями были анархо-синдикализм и эспецифизм. Течение, называемое антиорганизационистским, и аффинити-группы, защищавшие «пропаганду действием»[бомбизм], имели мало сил и уже исчезли к 1940-м годам. Оставалось несколько товарищей, которые участвовали в экспроприациях или сотрудничали в вооружённых операциях и которые в момент основания присоединились к FAU. Единственным, кто не вошёл в организацию, был один испанец, проведший в тюрьме 24 года, – Боадас Рибас, каталонец, близкий к Буэнавентуре Дуррути, который в регионе Рио-де-ла-Плата общался с Мигелем Арканхелем Росиньей. Однако он оставался близок к FAU и более чем однажды сотрудничал в некоторой деятельности.

То, что называют «индивидуализмом», не имело в то время сколько-нибудь значительного выражения в Уругвае, поскольку антиорганизационисты представляли собой нечто иное, что заслуживало бы отдельного объяснения.

Разные анархистские течения, которые на уровне идей кажутся разрозненными, на практике слились в единый, живой и гибкий процесс. Но это слияние, которое вовлекло широкий круговорот идей, опытов, мнений, симпатий, не затронула жёсткое организационное ядро организации.

Я имею в виду то, что вы называете в вопросе «анархистской партией». Организация была построена субъектами-активистами, которые восхищались экспроприаторами и анархистами-мстителями, борьбой рабочих с революционными и классовыми целями, «Солидарными» {Группа, в которой участвовал Дуррути} и Дуррути, революционной попыткой в Испании, повстанческой, классовой и организационной, а иногда и подпольной позицией Бакунина.

Однако процесс строился не как лоскутное одеяло, а как ткань, сотканная с помощью определённого метода. Верно, что он объединил одних больше, чем других, поскольку существовала неявная константа: необходимость революционного насилия для успешного процесса разрыва с капиталистической системой. Эта система оценивалась большинством активистов так же, как Малатестой, Бакуниным и другими товарищами, которые утверждали, что господство основано на насилии. Насилие, осуществляемое в различных областях, направленное на обеспечение воспроизводства системы, более того, на всем протяжении её исторического развития. Такая насильственная конфигурация, с огромной способностью к воспроизводству, может быть прервана только насильственным образом.

Вернёмся к организационному вопросу. В ходе деятельности, включавшей обсуждение, разработку и социальное действие, мы построили, по сути, идеологико-организационную ткань. В этой ткани не виделось проблемой, что публичная и подпольная работа велись одновременно; мы также утверждали, что вооружённая и публичная профсоюзно-народная деятельность должны иметь собственную органичность, в соответствии со своей спецификой, и не рассматриваться раздельно, а в рамках одной организации. FAU, как политическая организация, должна была включать в себя всю деятельность, необходимую для её стратегии и проекта революционного разрыва.

Активисты, продолжившие работу в FAU после 1963 года, идентифицировали себя с этими представлениями и чувствовали, что этот набор видов деятельности представляет собой единство, которое, будучи организованным в едином коллективе, будет иметь оперативный потенциал, в социальном и политическом плане, позволяя последовательно осуществлять процесс разрыва и начинать устанавливать новые социальные отношения.

Если, не понимая «принципов», мы не сможем построить анархистскую организацию, которая охватывала бы весь набор видов деятельности, необходимых для процесса преобразования социальных структур, мы вынесем анархизму смертный приговор.

Именно в тот момент FAU, как политическая организация, интегрировала такие компоненты, которые в конечном счёте слились и перестроились в единство, придав ей тот характер, который она имеет сегодня. Это построение не было продуктом политического решения или интеллектуального умозаключения, а было выковано в действии и вытекало из неудач, исправлений и, также, страсти к построению анархизма, который был бы частью социально-политической сцены, а не только собраний.

Тем не менее, это не завершённый процесс, поскольку такие вопросы не имеют конца. Адаптации[«адекватизации»], исправления и интеграция новых концепций представляются постоянными необходимостями.

FAU имела, имеет и будет иметь намерение продвигать революционный анархизм, организованный и соответствующий настоящему времени; таково было её намерение, что со скромностью и последовательностью она старалась его осуществлять. Ясно, что это включало успехи и ошибки, что почти неотделимо от деятельности и присутствия в сложной социальной деятельности, требующей непрерывных ответов.

Существовала центральная забота не превращать анархизм только в критику, что в конечном счёте создало бы мир теней и безнадёжности, нечто очень близкое к смирению. Чтобы избежать любого недопонимания, могу сказать, что мы сторонники критического мышления, но считаем необходимым, чтобы наряду с ним были последовательные предложения и действия.

Наша организация помещает в своей Декларации Принципов примерно следующее: Анархизм строится, в основном, вокруг критики отношений господства во всех общественных сферах – политической, экономической, военной, юридической, религиозной, образовательной и так далее; критика эта постоянно переопределяется, в соответствии с конкретным обществом и историческим моментом, в котором она находится, различая и иерархизируя определяющие уровни в структуре общества, но всегда выражая со всей строгостью и последовательностью необходимость найти исходные основания, жёсткое ядро социальных несправедливостей и порождаемых ими кризисов.

С этими аналитическими элементами можно предпринять полную критику различных общественных структур и направлять разработку альтернативного социального проекта, который сможет устранить различные формы привилегий и сделать возможной революционную практику, которую требует этот проект, на этом долгом пути разнообразной борьбы. Теоретическая разработка, процесс и борьба, которые имеют в качестве центральной оси мощно организованную политическую работу.

3. Кропоткин и эспецифизм

ФК – Некоторые из нашего течения нередко относились к Кропоткину с предубеждением – в основном из-за его эволюционистского и отчасти просветительского подхода, часто отрицая или принижая его как значимого теоретика для «нашего» анархизма. Я не согласен с этим, поскольку считаю, что Кропоткин, несмотря на то что у него были иные позиции, чем у нас, во многом из-за контекста, в котором он жил, также имеет важный вклад, который должен приниматься во внимание. Я вижу, что Кропоткин часто цитируется и используется FAU, а также вами. С вашей точки зрения, какова ценность Кропоткина для эспецифизма?

ХКМ – Кропоткин, его идеи и его анархистский коммунизм оказали большое влияние в Рио-де-ла-Плата, а также в других местах Латинской Америки. Именно такие книги и статьи, как «Хлеб и воля», «К молодым людям» {глава из «Речей бунтовщика»} и написанные в периодических изданиях того времени переводы, мощно распространяли анархизм и, особенно, его коммунистическую концепцию. Настолько, что в Уругвае анархо-коммунистами были и антиорганизаторы, и анархо-синдикалисты, и эспецифисты. Когда Малатеста начал распространять коммунизм, он уже был известен в определённых кругах. Многое из этого знания связано с Кропоткиным и с багажом, который большая иммиграция принесла в эти края: различные либертарные активисты из Испании, Италии, Франции, уже хорошо знавшие эти теоретико-политические элементы.

Несомненно, что, независимо от уважения, которое мы питаем к Кропоткину, можно сказать, что у него есть свои плюсы и минусы в отношении его теоретических, политических предложений и позиций на международном уровне.

Следует учитывать, что он был связан с Первым Интернационалом в 1872 году, что явилось результатом его пребывания в Швейцарии. Вскоре после этого он начал разрабатывать свою концепцию анархистского коммунизма, в противовес бакунинскому коллективизму, который был доминирующим до того момента. Также неверно говорить, что он был человеком, который посвятил себя только интеллектуальной, исследовательской работе, а не самоотверженной активистской деятельности.

Кропоткин был арестован в России около 1874 года и провёл в заключении около двух лет, впоследствии бежав, путешествуя по некоторым европейским странам и ведя пропаганду. В тот момент он основал Le Révolté, анархистскую газету, которая доходила до Рио-де-ла-Плата, где Кропоткина много читали, особенно иммигранты, которые вскоре распространяли его идеи. Он также был связан с рабочими забастовками, и его связь с Международной ассоциацией трудящихся[Интернационалом] стоила ему судебного процесса и пяти лет тюрьмы в Лионе. Благодаря протестам за его освобождение он провёл в тюрьме не все эти годы; он был освобождён на два года раньше.

Почему я это говорю? Хотя я не говорю ничего оригинального, всегда стоит говорить о политическом росте и масштабе этого активиста, даже если у нас есть различные расхождения с его позициями.

Труды Кропоткина обширны и тематически разнообразны. Темы простираются от духа бунта, тюрем, до взаимопомощи, размышлений о государстве и Французской революции. Мне кажется ясным, что здесь не место для более широких комментариев о его творчестве.

Следует добавить, во избежание возможной путаницы, что многие позиции Кропоткина не встретили поддержки в нашем регионе, и ещё меньше в FAU, которая даже не принимала некоторые из них во внимание. Среди этих позиций можно назвать: его общее организационное предложение; его восторженный оптимизм, что революция наступит скоро, оптимистическая концепция даже для того взволнованного социального контекста; его фатализм, отмеченный акцентом на том, что «гибель государства близка и неизбежна»[Речи бунтовщика, глава «Разложение государств»]; его механистическая концепция вселенной, которая неибыла бы одобрена Малатестой.

Хотя следы его теоретического и политического воодушевления можно встретить в документах рабочего движения в Рио-де-ла-Плата, можно сказать, что это не привело к отрицательным результатам. Следует также учитывать, что это происходило в моменты большого подъёма рабочего движения анархистской ориентации, которое очень отчётливо представляло себе революционную цель. Однако можно также сказать, что большинство его материалов, отобранных для распространения, не имели теоретического или философского характера, а были, по сути, агитационными.

Я не утверждаю ничего, что было бы сродни защите «возврата к Кропоткину». Он не был весомым теоретиком в формировании активистов FAU, но также нельзя сказать, что он полностью отсутствовал. Организацией были изданы некоторые материалы, и я говорю это со всей откровенностью, предварительно достаточно обсуждавшиеся, с целью способствовать выработке идеологической линии и стратегии. Многие из этих материалов связаны с рабочей средой или с такими темами, как тюрьмы.

Можно сказать, что в FAU Кропоткин пользуется большим уважением и признанием, благодаря его обширной активистской работе и его сочинениям, столь распространённым в конце XIX и начале XX века. Мы признаём, что он стремился систематизировать идеи и искать инструменты для анализа. Но при этом методология и подходы, свойственные его времени, часто его сковывали. Они внушали ему ложную уверенность в том, что он уже достиг нужного знания, хотя на самом деле оно было ещё далеко, и заводили его в тупики.

Его творчество, однако, не может быть презираемо, несмотря на несовместимые с нами вопросы, которых, без сомнения, много. Повторяю, что есть материалы Кропоткина, которые имеют историческую важность и которые могут быть отобраны с целью частичной адаптации для анархистской организации, не разделяющей его «философской» концепции.

4. Об адаптации теории к местным реалиям

ФК – Я вижу из того, что вы говорите, что существовала и всё ещё существует стремление FAU не импортировать готовую теорию из Европы или даже от классических теоретиков, но также включать латиноамериканские элементы и собственные размышления в местный анархизм для того, чтобы он мог быть адаптирован к нашей реальности. Мне кажется ясным, что существовало большое стремление адаптировать идеологию к ситуации, к историческому моменту и к нашей местности. Каковы были эти элементы и локальные размышления, включённые в анархизм, чтобы он был адаптирован к латиноамериканской реальности?

ХКМ – Это правда. Мы даже решили не импортировать теории, схемы, методы и предложения, которые имели свой исторический момент и сегодня не являются эффективным вкладом в нашу деятельность на социально-политическом уровне.

Более того, мы решили не перенимать механически теории, схемы, методы и предложения, которые когда-то, в свой исторический момент, имели смысл, но сегодня уже не помогают нам в реальной деятельности на социально-политическом уровне.

Однако мы должны избегать путаницы, поскольку мы никогда не хотели создавать нашу собственную теорию, наш собственный концептуальный корпус, латиноамериканский, вне того, что производилось в Европе или в других частях мира. То есть мы никогда не хотели производить латиноамериканскую науку или науку из других частей мира. Научное знание, которое производится, если оно состоятельно, имеет ценность в любой точке мира.

Делая шутливую аллюзию, мы никогда не отвергали теорию относительности, её представление о времени и пространстве, из-за того, что Эйнштейн не был латиноамериканцем. Что-то, что могло бы быть похоже на абсурды СССР, демонизировавшего исследования Менделя или работыЯкобсона за то, что они не вписывались в схему диалектической логики.

В моменты, когда это обсуждение проводилось, мы считали, что появляются новые исследования и новые знания, которые прерывают предыдущие представления и предлагают новые подходы, и что они должны быть обязательно включены в анархизм, под страхом того, что он останется историческим реликтом.

Мы утверждали, что категориальный корпус, который был бы принят, в силу своей должной строгости[адекватности] – даже с пониманием того, что знание бесконечно и что, следовательно, этот корпус не может быть догматичным, – должен быть дополнен элементами, которые каждая конкретная местность могла бы предложить. Мы подчёркивали, принимая во внимание существующие реалии Латинской Америки, её зависимость, её имперское угнетение и всю её историю, что было фундаментально изучать каждую реальность, каждое социальное образование, чтобы теоретические инструменты и политические координаты имели обоснование, составляя предложения не в расчёте на народ, сконструированный в голове, а на тот, который действительно существует.

История освобождения латиноамериканских народов от колониального господства и характерные признаки этих движений и их основ питали циклы дебатов, которые чередовались с обсуждением других либертарных опытов, таких как махновское движение, Мексика Магона и Сапаты и Испанская революция.

О реалиях Латинской Америки рассказывали различные журналы и истории активистов, которые путешествовали по разным странам и были реально внедрены в рабочую и народную среду стран с большим индейским и смешанным населением. Идеи и федералистская борьба Хосе Хервасио Артигаса, например, вызывали большой интерес.

Всё это не имело ничего общего с национализмом, как иногда говорили о FAU. Всегда была чёткая интернационалистская позиция, но мы знали, что не парим в воздухе, а находимся на конкретной земле, у которой есть люди и история. Верно, что некоторые из этих вещей шли вразрез с «культурой» того времени, глубоко укоренённой в очень общих и редукционистских параметрах. В некоторых случаях говорили о Латинской Америке как о чём-то однородном, что можно описать и интерпретировать с помощью очень ограниченного набора понятий.

Некоторые идеи продавались как наука. Идеи, которые сегодня хорошо известны, такие как утверждения, что местами, где в первую очередь возникнут условия для социализма, будут те, которыезначительно промышленноразвиты и где сильно сконцентрирован пролетариат. Говорилось, что наиболее важным для рассмотрения были бы элементы такого порядка, а всё остальное – лишь остаточные пережитки, которые будут быстро ликвидированы развитием.

В нашем регионе существовали мощные «остатки» прошлого – например, коренные и угнетённые народы, которые вели борьбу за свои права и во многих случаях оказывали глубокое сопротивление. Часть этого сопротивления была вдохновлена и подпитывалась тысячелетними идеологиями[имеется ввиду индейская культура].

Всеобъемлющие, почти механистические концепции, которые я упомянул выше, не происходили из нашей среды. Однако иногда часть из них была усвоена, принося с собой схожие позиции, которые способствовали путанице и, во многих случаях, довольно противоречивому характеру нашего теоретико-политического развития. Например, вместе с редукционистским аспектом экономистской интерпретации или европоцентризмом приходили прогрессизм и эволюционизм.

Существовала позиция против европоцентризма и его багажа, независимо от идеологических средств, из которых они исходили. Мы также старались быть внимательными к нашему внутреннему культурному колониализму – к привычке слепо следовать за модными социальными темами, схемами и формами организации, которые не имеют отношения к нашей местности, к тому, что мы здесь переживаем и в чём действительно нуждаемся. Речь шла о том, чтобы не импортировать готовые проекты и стратегии, не проанализировав предварительно ключевые аспекты нашего общества, нашего восприятия мира, нашего собственного латиноамериканского исторического субъекта и особенностей каждой конкретной местности. Ведь именно это позволяет нам по-настоящему связаться с народом, начать процессы внутри него и вместе с ним.

Такую связь нельзя построить на одних лишь внезапных озарениях или на декретах, которые придуманы в кабинетах. При этом наша критика евроцентризма вовсе не означает, что мы отвергаем любой серьёзный и доказательный вклад из Европы – это было бы просто обратной дискриминацией.