[2: НА ЭТИХ УЛИЦАХ НЕТ БОГА]/2

К тому времени, как они оставили пакет с героином Стенсон и устроились в машине, Сон Чжэ удалось более-менее осознать эту идею — пойти танцевать.

С Малкольмом.

Как будто их собственная скованность и неловкость не выдадут их как людей, которые здесь не при делах, в течение нескольких минут.

Он не был уверен в мудрости этого плана, но в данный момент у него не было лучшей альтернативы.

Сойдет.

Он нахмурился, опершись локтем о дверцу Camaro и прижав пальцы к губам, глядя, как здание квартир скользит прочь на периферии, когда Малкольн переключил передачу и влился в поток. Он не мог забыть ту… девушку. Келли Альбертелли. Признаки героиновой зависимости, покрывавшие все ее тело: наркотик пожирал ее заживо изнутри, пока она не стала полой оболочкой, тонким слоем лака над сухой рассыпающейся пылью страдания, гнили и потребности.

Когда Малкольм заговорил, Сон Чжэ поднял голову и искоса взглянул на него. Он вырвался из трясины того, что пыталось стать воспоминаниями, но осталось лишь тенями на экранах, которыми он отгородил свои мысли. 

— Итак, до открытия «Падриль» еще несколько часов, — сказал Малкольм. — По крайней мере до семи, вероятно, до восьми. У нас нет других зацепок, так что я еду в офис, чтобы сделать кое-какую бумажную работу по нераскрытым делам и проверить еще несколько открытых. Ты хочешь поехать со мной, или мне подбросить тебя домой и забрать вечером?

Сон Чжэ сильнее прижал костяшки пальцев к губам. Ему следовало бы присоединиться к Малкольму в офисе и доделать свою бумажную работу — вероятно, с ворчанием Малкольма, чтобы он завел свой собственный стол, все это время… но были и кое-какие дела, которые он больше не мог откладывать.

И он даже представить себе не мог, как их решить.

Он вздохнул, закрыл глаза и стукнулся головой о подголовник.

— Малкольм, я… — Он сжал челюсть. — Мне нужна твоя помощь.

Малкольм издал забавный звук.

— Говорить такое не должно быть подобно выдиранию зубов. Что тебе нужно?

— Где ты покупаешь свои костюмы?

— Я знаю одного парня. А что?

Сон Чжэ открыл один глаз.

— Это должно быть очевидно. Мне нужен костюм.

— У тебя нет своего? Даже для суда?

Нота недоверия в голосе Малкольма заставила Сон Чжэ нахмуриться. Он отвернулся, глядя в окно.

— Мой судебный костюм, к сожалению, был поврежден во время инцидента с враждебным свидетелем в Лос-Анджелесе. Я еще не счел нужным его заменить.

— К сожалению. Да. — сказал Малкольм. — Я отведу тебя к своему парню. Можем поехать прямо сейчас, если хочешь. Он позаботится, чтобы тебе было комфортно.

— А. — сказал Сон Чжэ. — Я тебе признателен.

— Зачем тебе костюм?

Сон Чжэ прикусил язык — но, полагал, нет ничего страшного в том, чтобы сказать ему, и если Малкольм спросит капитана, она, вероятно, ему расскажет.

— На следующих выходных я возвращаюсь в Лос-Анджелес, чтобы дать показания по одному из моих предыдущих дел.

— Что за дело?

— Стрельба с участием полицейского.

Напряжение, заполнившее машину, было внезапным и удушающим. Оно отдавало странным привкусом кислоты на языке и щипало нос Сон Чжэ. Он украдкой взглянул на Малкольма, но тот смотрел прямо перед собой, грифельно-синие глаза были прикованы к дороге. Впервые этот рычащий, но выразительный человек был совершенно нечитаем, а его суровые, изрезанные черты замкнуты и абсолютно нейтральны.

Но хватка на руле выдавала его — его массивные костяшки заметно побелели на смуглой коже.

— Ты не…? — тихо спросил Малкольм.

— Нет, — сказал Сон Чжэ, мысленно отметив, что ему не почудилось чувство чистого облегчения, залившее взгляд Малкольма на одно мгновение, прежде чем его лицо снова стало спокойным. Облегчение и спокойствие, которыми Сон Чжэ не совсем мог разделить, когда добавил:

— Мой напарник.

Малкольм поморщился.

— Что случилось?

— Мой напарник застрелил безоружного, убегающего подозреваемого.

— Черт. — Брови Малкольма сошлись. — Что ты скажешь судье?

Сон Чжэ помедлил, затем снова отвернулся, сосредоточившись на окне.Окно было безопаснее. В нем не было этого нагромождения сложных эмоций, странно висевших в воздухе между ними и становившихся невыносимыми, когда касались его. Когда Малкольм так явно испытывал к нему чувства — от облегчения, что он не застрелил гражданского, до какой-то надежды, тихого доверия к ответу, который даст Сон Чжэ.

— Я скажу им, что мой напарник застрелил безоружного, убегающего подозреваемого, — как можно спокойнее ответил он.

Он не мог вынести, чтобы у Малкольма были ожидания относительно него.

Он не мог вынести, чтобы Малкольм нуждался в том, чтобы он был кем-то лучше, чем он есть. Но Малкольм спросил:

— Это поэтому ты уехал из Лос-Анджелеса? 

— Это одна из причин.

Молчание. Молчание, и Сон Чжэ надеялся, что разговор окончен. Но спустя бесчисленные тикающие секунды, наполненные лишь звуком шин об асфальт, Малкольм тихо сказал:

— Он выжил?

— Кто?

— Подозреваемый.

— Да, — ответил Сон Чжэ, и даже когда он не мог видеть Малкольма, его эмоции были физическим прикосновением — облегчение и что-то вроде заботы, словно ему действительно было не все равно, что Сон Чжэ чувствует по этому поводу.

— Хорошо, — мягко сказал Малкольм.

— Как скажешь, — ответил Сон Чжэ.

И был благодарен, когда Малкольм оставил эту тему.

Сон Чжэ не совсем понимал, чего ожидать, когда Малкольм сказал, что «знает одного парня», но этот маленький, захламленный магазинчик в Маленькой Италии был совсем неожиданным.

Он назывался просто «Raison» — узкое строение, зажатое между двумя большими кирпичными зданиями. Его фасад был занят высокими стеклянными витринами, где безголовые манекены демонстрировали костюмы, явно сшитые вручную — четкие, аккуратные, с изюминкой, созданные той же рукой, что и костюмы, которые так хорошо сидели на Малкольме. Полуденное солнце бликовало на стекле двери, когда Малкольм провел его внутрь. Колокольчик над дверью тихо зазвенел.

Внутри повсюду была ткань: уютные драпировки, свисающие рулонами со стеллажей на стенах, незаконченные изделия, приколотые к манекенам, стулья, кресла и столы, в хаотичном беспорядке разбросанные по всему пространству. Свет из витрины окрашивал всё в янтарный цвет и, казалось, источал слабый ванильный аромат, струящийся от тончайших тканей.

Сон Чжэ почти подумал, что в магазине никого нет, пока из-за стеллажа с рулонами ткани не вышел маленький стройный мужчина с вьющимися седыми волосами и телосложением воробья. Зажав несколько булавок между губ, он что-то писал в блокноте. На нем был элегантно сидящий жилет и рубашка, частично расстегнутая; рукава закатаны, сантиметр свисал с воротника. Однако он поднял взгляд и отработанным движением переложил булавки изо рта на рукав, широко улыбнувшись.

— Малкольм! — сказал он, приближаясь с обеими протянутыми руками. У него был богатый, раскатистый голос, слишком большой для его подтянутого тела. — Ты собираешься снова усложнить мне жизнь?

— Только немного. — Малкольм взял мужчину за руки и тепло их сжал. Сон Чжэ держался позади; он надеялся, что мужчина не ждет от него такой же экспансивности. Но он замер, когда Малкольм перевел на него взгляд и взмахнул рукой. — Ангус, это мой новый напарник, детектив Юн. Юн, это Ангус Ансон, лучший портной в Балтиморе.

Сон Чжэ коротко кивнул.

— Мистер Ансон.

Ансон изучал его веселыми, ярко-зелеными глазами, затем улыбнулся так, словно хотел показать, что понимает.

— Итак, мистер Юн. Вам нужен костюм?

— Да.

— Есть предпочтения…?

— Я хотел бы костюм, который не ощущается как костюм.

Ансон скривил рот и обменялся ироничными взглядами с Малкольмом.

— Вы не многого просите, нет. — Он сложил руки, постукивая пальцами по губам, его взгляд оценивающе скользил по Сон Чжэ с каким-то клиническим интересом. — При вашем росте… Я понимаю, почему готовое не подойдет. Вам нужно что-то, что соответствует вашему телосложению, чтобы вам было комфортно. У меня есть несколько уже готовых, которые можно подогнать, если вы не ищете какого-то особого стиля. Есть предпочтения по цвету?

— Черный, — вмешался Малкольм, прежде чем Сон Чжэ успел ответить. Сон Чжэ посмотрел на него; Малкольм только невинно приподнял брови.

«Я тебя ненавижу», — беззвучно произнес Сон Чжэ, и губы Малкольма дернулись.

«Нет, не ненавидишь», — беззвучно ответил он.

Сон Чжэ подавил желание закатить глаза и перевел внимание на Ансона.

— Да. Черный предпочтительнее.

Ансон смотрел на них обоих с блеском в глазах, словно знал какой-то секрет, которого не знал никто из них, затем усмехнулся и поманил Сон Чжэ.

— Идемте со мной. Я сниму мерки в задней комнате.

Сон Чжэ кивнул, хотя потребовалось мгновение, чтобы заставить себя двинуться. Ему это не нравилось. Совсем не нравилось, но это была неприятная необходимость. Костюмы и жесткая одежда, сковывающая движения и заставляющая чувствовать себя в удавке на все тело.

Было бы легче, если бы Малкольм не выглядел таким довольным собой, особенно когда Сон Чжэ не был до конца уверен, почему.

Ненавижу тебя, — подумал он снова, следуя за Ансоном в заднюю часть магазина, пригибаясь, чтобы не задеть свисающие сверху рулоны ткани.

И хотя он ничего не сказал вслух, блеск невыпущенного смеха в глазах Малкольма говорил, что он точно знает, о чем думает Сон Чжэ.

Малкольм нашел удобное кресло — мягкое, с высокой спинкой — и устроился в нем ждать, хотя одно ухо держал настороже, прислушиваясь к Сон Чжэ. Он не знал, кого ему больше жаль: Сон Чжэ, которому приходилось терпеть, когда его меряют и тыкают, когда он, кажется, ненавидит, когда к нему прикасаются, или Ангуса, которому приходится терпеть этого колючего, чопорного, тихо кипящего ворона.

Может, обоих.

Малкольм отвлекся, войдя во внутреннюю сеть полиции Балтимора на телефоне, пролистывая старые архивы дел и записи, касающиеся Мэриона Гарви. Судебные записи все еще показывали, что его активы заморожены в ожидании суда по завещанию и распределения на основе его завещания. Копии завещания в цифровых архивах пока не было.

Но его клубы все еще работали. Малкольм узнал об этом через слухи, улавливая в офисе разговоры отдела по борьбе с наркотиками — места Гарви были больше их территорией, чем его. Он нахмурился, глядя на заметки в телефоне. Город должен был все закрыть, оставив его бизнес в подвешенном состоянии до надлежащего урегулирования имущества. То, что кто-то поддерживал работу клубов…

Либо у них были глубокие карманы, либо карманы достаточно глубокие, чтобы вместить кого-то влиятельного.

Было ли это действительно связано с Декланом Лутцем?

Или спичечный коробок был просто ложным следом?

Звук тихой ругани — по крайней мере, это звучало как ругань, злобная, расстроенная и тихая — на корейском донесся из-за складных ширм, отгораживавших заднюю примерочную, за ней последовал английский.

— …не обязательно, чтобы было идеально, достаточно, чтобы сидело.

— Он не будет сидеть, — твердо возразил Ангус, — если не будет идеален. Вы можете постоять спокойно еще тридцать секунд, молодой человек. Имейте немного дисциплины.

Малкольм подавил усмешку. Черт. О, черт, это заведет Сон Чжэ. Но когда наступили долгие секунды кипящего молчания, он рискнул крикнуть:

— У вас там всё в порядке?

— Абсолютно, — ответил Ангус, за которым последовало кипящее Сон Чжэ:

— Я тебя ненавижу.

Усмехнувшись, Малкольм снова посмотрел в телефон.

— Это ты спросил, где купить костюм.

— Я не просил подвергать меня какому-то извращенному ритуалу мазохизма. Он уже семь раз уколол меня своими булавками… — Сон Чжэ перешел на шипение, переходящее в рык. — …восемь.

— Если бы вы стояли спокойно, — с обманчивой мягкостью возразил Ангус, — это число было бы ноль.

— Хватит, — прорычал Сон Чжэ. — Сидит достаточно хорошо. Я иду в суд, а не на неделю моды в Милане.

Малкольм улыбнулся про себя. Сон Чжэ был странно милым, когда он смущен и раздражен, и даже не видя его, он мог представить его напряженную позу, его хмурый взгляд, его слегка растрепанный вид…

«Прекрати», — одернул он себя, вздохнул и убрал телефон.

— Ну? Дашь посмотреть?

— Это кощунство, — предупредил Ангус. — Лацканы…

— Выглядят ничем не хуже, чем в прошлые тридцать раз, когда вы их поправляли, — огрызнулся Сон Чжэ, но не показался. — Я чувствую себя нелепо.

— Уверен, ты выглядишь нормально. — Малкольм развалился в кресле, опершись локтем на подлокотник и положив подбородок на сжатые пальцы. — Давай, Со… Юн. — Он мысленно выругал себя. Он специально не называл Сон Чжэ по имени, когда представлял его Ангусу, но так привык к этому, что трудно было не оговориться. — Выходи.

— Тц.

Но через несколько мгновений Сон Чжэ вышел, нехотя переставляя ноги. Его поза говорила о раздраженном мальчишке в воскресном церковном костюме; он ерзал и злился на душную одежду. Сам костюм говорил о совсем другом. Однобортный костюм — черный, с тонкой ребристой текстурой, придававшей ему блеск — сидел на Сон Чжэ, как гладкие грани черного бриллианта. Он обрамлял его фигуру острыми, симметричными линиями, подчеркивая грациозность его углов, плавное сужение от плеч к талии, длину ног, узость бедер. Каким-то образом он одновременно выглядел хитрым, элегантным и зловещим — с той особой элегантностью, что улавливала намёк на потенциальную кинетическую энергию, всегда бурлившую вокруг Сон Чжэ, и упаковывала её в более гладкую, более изысканную оболочку. Под костюмом была черная рубашка без галстука.

И все еще тяжелые черные ботинки под брюками — пыльные, грязные и совершенно неуместные.

Малкольм поймал себя на том, что засмотрелся на линию плеч Сон Чжэ — посадка костюма заставляла его движения скользить с хищной грацией, — но заставил себя отвернуться и посмотреть в глаза Сон Чжэ. .

— Выглядишь вполне прилично, — тихо сказал он.

Сон Чжэ уставился на него испепеляющим взглядом.

— Я чувствую, что если двинусь, то тресну по швам.

— Тогда хорошо, что тебе не нужно много двигаться, чтобы давать показания.

Сон Чжэ остановился, жестко уперев ноги, вытянув руки по бокам, и повернулся, чтобы посмотреть на себя.

— Мне это не нравится.

Малкольм усмехнулся.

— Тебе нужно надеть его один раз. Можешь изрезать в клочья, когда закончишь.

— Это, — твердо сказал Сон Чжэ, — было бы бессмысленной тратой денег. — Он замолчал, склонив голову. — …тем не менее, меня это сильно искушает.

— Хватит капризничать. — Малкольм поднялся на ноги. — Без галстука?

Ангус вышел из-за ширмы, наматывая сантиметр на кулак с видом притворного раздражения.

— Мы не успели дойти до этого, как он ушел надувшись.

— Я не хочу носить галстук, — запротестовал Сон Чжэ.

— Тебе нужен галстук. — Малкольм рассмеялся, поднимаясь на ноги.

— У меня есть кое-что подходящее. Если ты согласен с костюмом, поехали. Заедем ко мне.

Сон Чжэ издал угрюмый звук себе под нос и снова скрылся за ширмой.

— Я всё равно тебя ненавижу, Малкольм Халаджи.

— Я знаю, Сон Чжэ Юн, — сказал Малкольм.

Но почему-то он просто не мог перестать улыбаться.

Даже когда он снял костюм, Сон Чжэ все еще чувствовал его — жесткий, колючий, запирающий его в коробку, для которой он никогда не был предназначен. Малкольм был создан для того, чтобы носить костюмы так же непринужденно, как другие мужчины — джинсы, как бы несообразно это ни было с его массивным, монолитным телосложением.

Эта форма никогда не была предназначена для Сон Чжэ.

Ему было все равно, как, по мнению Малкольма, он выглядел.

Он пытался незаметно потереться плечами о сиденье машины Малкольма, чтобы облегчить остаточный зуд между лопатками, но по ощутимому веселью, наполнявшему Camaro, он был не настолько незаметен. Малкольм ничего не сказал по дороге к своей квартире. Ему и не нужно было, когда тонкая улыбка, игравшая на его губах, говорила более чем достаточно.

Сон Чжэ сверкнул на него взглядом и на мгновение задумался о мудрости удара в лицо водителю движущегося автомобиля.

В квартире он задержался, прежде чем неохотно последовать за Малкольмом вверх по лестнице и в его лофт. Кажется, это был первый раз, когда он вошел в квартиру Малкольма, когда в кровати не было голого мужчины. Возможно, второй. Но он горько отогнал эти мысли, когда Малкольм указал на перегородку ванной — элегантную ширму, выглядевшую по-мароккански, частицу восточного стиля, такую же тонкую и элегантную, как и многочисленные разнообразные украшения в огромном многоуровневом однокомнатном пространстве. Если бы Сон Чжэ пришлось описывать жилое пространство Малкольма, он назвал бы его европейским индустриализмом, наложенным на убранство древней месопотамской библиотеки.

И каким-то образом это идеально подходило Малкольму.

Но Сон Чжэ не подходило то, что ему приходилось заново влезать в костюм без помощи Ансона. Ему удалось неловко втиснуться в него, слушая звуки передвижений Малкольма по квартире. Ему казалось, что он перекосил костюм в трех разных направлениях и надел его неправильно, но когда он провел руками по ткани и поправил плечи в стоячем зеркале с богато украшенной, искусно вырезанной деревянной рамой, он выглядел ничем не хуже, чем в магазине.

И под «ничем не хуже» он имел в виду «абсолютно и совершенно не похож на себя».

Он нахмурился, сморщив нос своему отражению, и вышел из-за ширмы.

— Я не понимаю, зачем нужно было снова надевать эту мерзость, чтобы взять галстук.

— Потому что ты не просто берешь галстук. Ты примеряешь галстук, чтобы убедиться, что он хорошо смотрится. — Малкольм стоял между открытыми дверцами гардероба, вглядываясь в узкий ящик, разделенный на коробки, в каждой из которых лежало несколько аккуратно свернутых галстуков. — Скажи мне, что у тебя хотя бы есть нормальная обувь.

— В моей квартире есть подходящая обувь.

— Хорошо.

— Это не значит, что я ее надену.

Малкольм издал один из своих низких, раскатистых смешков — звук, похожий на корицу и гравий.

— Не будь капризным. — Он распутал галстук глубокого, насыщенного синего цвета с мягкими серыми оттенками, атласный, с тонкой штриховой текстурой. Затем спустился с небольшого возвышения спальной зоны и пересек гостиную к Сон Чжэ. — Держи.

Сон Чжэ взял галстук и растянул его между пальцами, разглядывая, затем накинул на шею — только чтобы остановиться, когда Малкольм просто уставился на него.

— Что ты делаешь? — спросил Малкольм.

Сон Чжэ нахмурился.

— Завязываю галстук.

— Так галстук не завязывают. Ты что, не умеешь?

Сон Чжэ нахмурился.

— Терпеть не могу носить костюмы. Зачем мне учиться завязывать галстук?

Малкольм фыркнул.

— Свадьбы, похороны, бар-мицвы.

— Я не разделяю твоего веселья. На свадьбы и похороны я надеваю традиционную одежду. Я никогда не был на бар-мицве.

— Когда-нибудь я тебя потащу. — С раздраженным, но веселым вздохом Малкольм схватил конец галстука и вытащил его из рук Сон Чжэ, приближаясь. — Давай. Ты безнадежен. Позволь мне.

Сон Чжэ заколебался, глядя на Малкольма, затем кивнул и заставил себя замереть, слегка приподняв подбородок. Мгновение спустя руки Малкольма были на нем, легко касаясь жесткой ткани костюма, когда он осторожно накинул галстук на шею Сон Чжэ. Его крупные, шрамированные костяшки скользнули по горлу Сон Чжэ поверх ворота рубашки, когда Малкольм отработанным, нежным движением заправил галстук под воротник; на мгновение пульс Сон Чжэ дрогнул, подпрыгнул под этим мимолетным прикосновением. Взгляд Малкольма оставался на его руках; но взгляд Сон Чжэ оставался на нем.

Малкольм был другим в этот момент. Сон Чжэ не мог точно сказать, в чем именно, но Малкольм был другим — его глаза потемнели, стали отстраненными, а взгляд — далеким. Он обращался с галстуком почти благоговейно, когда начал накладывать его каким-то таинственным способом, который, как считалось, называется «завязыванием галстука». На мгновение он замер, проведя пальцами по его длинному тонкому концу, прежде чем, казалось, стряхнуть с себя транс и продолжить.

— Ты обращаешься с галстуком так, будто он имеет для тебя значение, — тихо заметил Сон Чжэ. — Сентиментальную ценность.

Малкольм замер, его удивленный взгляд метнулся к Сон Чжэ, а затем опустился, став задумчивым и погруженным в мысли. 

— Наверное, так и есть. Я не осознавал, что это так заметно. — Он замолк, но в воздухе витало что-то невысказанное, что-то замершее в тихом предзнаменовании, прежде чем вырвалось низким: — …это был галстук, который я носил на своей свадьбе.

Странный удар остановил сердце Сон Чжэ, словно оно сбилось с ритма на полсекунды, только чтобы взять себя в руки и двинуться дальше. Малкольм… был женат? И боль от этого была грузом на нем, понял Сон Чжэ. Грузом, который все еще давил достаточно сильно, чтобы его края впивались пальцами в сердце Малкольма. Это было в том, как он избегал взгляда Сон Чжэ, в том, как его губы приоткрылись, в том, как его дыхание сбивалось с ритма, словно ему приходилось напоминать себе дышать.

Сон Чжэ не знал, что сказать. Он никогда не знал, что говорить в такие моменты, когда в его руки вкладывали более тонкие человеческие эмоции и ожидали, что он расшифрует их, как шкатулку-головоломку, к которой у него никогда не было ключа.

Он заколебался, затем остановился на нейтральном, ни к чему не обязывающем вопросе.

— Ты был не в смокинге на свадьбе?

Малкольм улыбнулся с тихим, почти ностальгическим смешком и осторожно затянул узел галстука, поправив его на горле Сон Чжэ.

— Ты можешь представить меня в смокинге?

— …честно говоря, нет.

— Ага. Можно подумать. Медведь в пачке. — Эта легкая, меланхоличная улыбка задержалась, пока Малкольм снова обматывал конец галстука вокруг узла. — Так что я надел хороший костюм. И этот галстук. Ну, знаешь… что-то старое, что-то новое, что-то голубое.

Сон Чжэ прикусил губу изнутри, затем рискнул:

— …я не знал, что ты был женат.

— «Был» — ключевое слово. — Пальцы Малкольма замерли на синем шелке, его сжатые костяшки прижались к пульсу Сон Чжэ, густые волоски на их тыльной стороне щекотали кожу. — Мы с Габриэль развелись несколько лет назад.

Столько маленьких кусочков вставали на свои места, заполняя пробелы в профиле Малкольма Халаджи. Развод, который все еще преследовал, окутывая его широкие плечи, как саван. Оттенки его сексуальности за пределами просто «квир», как он любил говорить. То, как он цеплялся за такой памятный предмет своей супружеской жизни… и все же был готов доверить его Сон Чжэ.

Именно эти моменты, думал Сон Чжэ, делали его более полноценным человеком, чем все, что Сон Чжэ видел за их работой.

И Сон Чжэ не должен был копить эти детали внутри себя, как дракон, собирающий секреты и сокровища, когда они не принадлежали ему и никогда не должны были принадлежать. 

В тишине между ними Малкольм снова зашевелился, работая над последними тонкостями завязанного галстука. Сон Чжэ облизал губы, затем спросил:

— Будет… неуместно, если я спрошу, что случилось?

— Не знаю, — тихо сказал Малкольм, но в его ритмично рычащем голосе не было настоящего порицания. — Я даже не знаю, где здесь моя граница. Я просто знаю, что не хочу сейчас об этом говорить.

— Извини.

Эта мимолетная болезненная улыбка вернулась.

— Не нужно.

Малкольм еще раз слегка потянул галстук, поправляя его так, чтобы он удобнее лежал на горле Сон Чжэ. Его широкая ладонь легко скользнула вниз по груди, приглаживая галстук к рубашке и под пиджаком, а затем остановилась, застыв там. Вес его ладони был тяжелым и теплым даже сквозь несколько слоев одежды, его тепло было странно ощутимым, очерчивая форму, так что Сон Чжэ знал бы, как это ощущается на его теле, даже если бы закрыл глаза, воспроизводя образ в воображении по одному давлению и теплу. Его сердце билось сильнее, пока он смотрел на Малкольма; пока он осознавал, как близко они стоят — дюймы между ними, пальцы Малкольма медленно сжимались, оставляя слабые складки на ткани и натягивая её ласкающим прикосновением к коже Сон Чжэ. Сон Чжэ приоткрыл губы, чтобы что-то сказать, — что угодно, но его голос застрял в горле тугим узлом, захватившим его в плен молчания.

Пока Малкольм внезапно не отстранился, вынырнув из своей тяжелой тишины в свою обычную ленивую, терпеливую приветливость так внезапно, что Сон Чжэ почувствовал себя так, будто его ударили ледяной ладонью.

— Вот так, — сказал Малкольм с полуулыбкой, еще раз похлопав по галстуку, прежде чем опустить руку. — Идеально. Иди посмотри.

Он поманил Сон Чжэ к ростовому зеркалу, встроенному во внутреннюю дверцу гардероба из необработанного тикового дерева. Первый шаг дался Сон Чжэ с трудом — ноги отказывались слушаться, — но на втором шаге он выровнялся и присоединился к Малкольму перед зеркалом.

Его отражение смотрело на него — резкое, все в черном, с одним мягким голубым акцентом, выделявшимся на фоне черной рубашки. Объективно он должен был признать, что голубой галстук был отличным выбором особенно потому, что он, казалось, улавливал голубоватый отблеск бликов в его волосах, но субъективно было очень странно видеть себя упакованным в костюм с таким количеством складок, что он выглядел как человек из сложенной бумаги.

— Я не похож на себя, — сказал он.

— Если бы ты был похож на себя, они бы подумали, что это ты застрелил того парня. — Малкольм стоял плечом к плечу с ним, в отражении играла сухая усмешка. — Ты гребаный злодей из видеоигры, Сон Чжэ.

Сон Чжэ посмотрел на отражение Малкольма, озадаченный.

— Я не понимаю эту отсылку.

— Я к тому, что если бы у тебя были белые волосы, ты бы мог составить конкуренцию Сефироту*.

Сон Чжэ склонил голову. Разве Сефирот не был частью… чего? 

— Я не понимаю. Почему ты так много знаешь о детских играх и как они связаны с Каббалой?

— Я… — Малкольм уставился на него в зеркало, губы зашевелились, затем он издал недоверчивый смешок. — Неважно. Тебе нравится галстук?

Сон Чжэ коснулся кончиками пальцев галстука, проводя по его гладкой линии. Он чувствовался как вещь, заряженная воспоминаниями, эмоциями, которые пропитали её насквозь. 

Словно он носил прошлое Малкольма на шее и не знал, было ли это украшением или удавкой.

— Я… — Он сжал губы, затем кивнул. — Я одолжу его, если ты разрешишь.

— Оставь себе. — Малкольм уже отвернулся с небрежным жестом. — Мне не следует цепляться за такие вещи.

Сон Чжэ повернул голову, глядя на удаляющуюся спину Малкольма. Тот пересек квартиру к гостиной, снимая пиджак мощным движением плеч и обнажая безупречную рубашку под ним. С почти притворной небрежностью он перекинул пиджак через спинку длинного низкого дивана в викторианском стиле. Неужели всё?

Был ли это способ Малкольма отпустить прошлые отголоски, если бы он только мог дать себе для этого вескую причину?

Сон Чжэ провел пальцами по галстуку, снова глядя на свое отражение — строгое и странное в зеркальном стекле.

— Как скажешь, — тихо сказал он.

А Малкольм ничего не сказал.

* Один из самых известных антагонистов в видеоиграх из Final Fantasy VII.