№2

 – Готовься, брат Филипп, сегодня ты отвечаешь за Послание.

С этих слов начался день монаха. Знаменательный день – брату Филиппу впервые доверили Послание, хотя его привели в монастырь ещё ребёнком, а сейчас на жиденьких волосах уже проскальзывала седина.

Монастырь Одиночества выглядел ровно так, как от него ожидаешь: неуклюжее старое здание с осыпающимся кирпичом, прижжённым годами и солнцем, высокие стены с узкими оконцами, чтобы и снаружи, и изнутри монастырь казался крепостью. Он, впрочем, вполне мог защитить от реального нападения, если бы кому-то пришла в голову столь глупая идея: здание размещалось на отвесной скале, занимая её вершину от края до края; ни двориков, ни балконов – стены были словно продолжением скалы.

Лишь одно смутило маленького Филиппа, когда родители отдали его сюда: «А что это за вторая башня на соседней горе?». Родители одёрнули сына скорее от стыда, что не знали ответа, и лишь настоятель, старик с обвисшими от усталости веками и бородой до живота, позже с улыбкой объяснил ребёнку:

– Если из окна своего ты увидишь башню, похожую на нашу, знай, что это монастырь Уединения, и с ними мы не имеем ничего общего.

Добродушие старика спало ровно на одно слово, и Филипп ещё долго гадал, что за «они», которые живут в монастыре Уединения.

Вскоре мальчику вместе с остальными новыми послушниками поведали об истории этого места. Когда-то монастырь был один: там, где теперь стояло Уединение, было основное здание, а на соседнюю скалу перекидывался мост. Или это был не монастырь, а замок вельможи, но это, как сказал учитель, уже не играло роли. Важно было то, что потом мост, а вместе с ним и львиная доля единого замка обвалились, унеся с собой множество жизней. Это несчастье и стало расколом для будущих поколений монахов: в Одиночестве винили тех, кто жил в главном здании и не следил за устойчивостью моста, потому что не покидал зала для пиров. «Но коварные монахи из Уединения смели опуститься до лжи! – потряс указательным пальцем учитель, и Филипп поджал ноги в страхе и любопытстве. – Они уверяют своих наивных послушников и даже прихожан, что это мы довели мост до плачевного состояния, пересекая его бездумно и без нужды. Наглость и вздор! Никогда не верьте этим глупцам, никогда».

Хотя как бы им верить, если ни Филипп, ни кто-либо ещё, даже самый старый ключник Томас, совсем иссохший стручок, поросший седыми кудрями, ни разу не видели даже тени «уединенца».

А для этого и существовало Послание. Монахи обоих монастырей жили обособленно от остального мира, однако вели переписку друг с другом. Точнее… Было бы странно называть это перепиской, ведь отвечали каждый раз разные люди, писали в одно и то же время. Не было и никакой связи между наполнением еженедельного письма: избранный для Послания монах мог даже не читать предыдущий ответ «собеседника», чтобы написать собственный. Чаще всего то, что присылали из Уединения, выкидывали сразу, как прочитал настоятель.

Это был больше ритуал, чем настоящее общение.

Большую часть времени монахи Одиночества разбирали сохранившиеся архивы – перекладывали книги, чинили хлябкие переплёты, переписывали то, что уже невозможно было сохранить. Сотни раз повторяли одну и ту же бессмысленную цепочку, но настоятель говорил, что так они и познавали Одиночество. Большинство не спорили, потому что пришли в монастырь по собственной воле как раз в желании забыться, а Филипп просто не знал ничего другого.

И лишь избранный брат раз в неделю удалялся, чтобы написать Послание и отправить его в Уединение. На следующий день такого монаха провожали заворожёнными взглядами и шепотками – но лишь те, кто ни разу не отправлял Послание. А прошедшие это монахи удовлетворённо кивали новому избраннику.

Брата Филиппа выбрали только сейчас. Он знал, что были братья, которые не познали Послания до самой смерти, и уже был готов принять такую судьбу. Потому, когда настоятель сообщил ему о Послании, вместе с радостью Филиппа кольнула обида: почему так тянули? Сменилось три настоятеля прежде, чем выбрали его, кто буквально вырос в этих стенах. Он что, настолько хуже других?

Впрочем, негодование быстро прошло, сменившись предвкушением. Брата Филиппа привели в одинокую комнатку без всяких изысков: лишь грубый стол со стулом у прорези окна и койка – без матраса, покрывала и даже подушки.

До вечера Филиппу нужно было написать Послание и отправить его: повесить за прищепку на верёвку – единственное, что соединяло Одиночество с Уединением, – и, натягивая верёвку на себя, переправить на ту сторону. Там ждал такой же… Нет! Совершенно непохожий брат Уединения и готовится принять Послание.

Торопиться ни в коем случае не стоило, Послание должно быть ёмким, но доходчивым. Если брат Филипп проголодается – ему принесут еду.

А что же писать? «Ну, как же? – развёл руками настоятель. – Разумеется, как они заблуждаются в своём учении. Мы поддерживаем правильную сторону, настоящих пострадавших, а они – виновников обвала».

Брат Филипп так разволновался от предстоящей задачи, что не спросил даже, что это принесёт – кто-то из Уединения мог, что ли, покинуть монастырь или даже переметнуться к Одиночеству? А приняли бы его?

Всеми этими вопросами Филиппу ещё предстояло задаться. Сначала он решил просто полежать на койке – за работу следовало приниматься только в подготовленном состоянии духа. Затем попробовал набросать хотя бы черновик и тут же понял, что в голове было предательски пусто! Подумал, что это от голода, попросил еды. После обеда стало клонить в сон, и брат Филипп решил, что будет хуже, если он станет бороться с дрёмой и в итоге не вложит в Послание должного усердия.

Брат Филипп вздремнул. Снова сел за стол, чтобы набросать черновик. Что ж, какие-то слова на листе появились, но, перечитав их, Филипп понял, что они совершенно не вяжутся между собой, так что всё зачеркнул. Попросил прочитать Послание из Уединения. Это мало помогло, и Филипп запросил ещё и предыдущие Послания Одиночества, на что сначала прислуживавший ему в этот день брат, а затем и сам настоятель сказали, что добыть такое невозможно, ведь все Послания отсылались через обрыв.

Брат Филипп стал изучать Послание Уединения вдоль и поперёк. Голова заболела. Помолился. Кажется, теперь он снова был не в том состоянии, чтобы писать, поэтому вздремнул ещё немного. Голая койка уже не казалась такой жёсткой и неудобной.

Когда и после этого слова не шли, Филипп решил, что напишет всё непосредственно перед тем, как настанет срок отправлять Послание. Тогда-то овцы мыслей точно послушно забегут в нужное стойло!

Брат Филипп бродил по пустой комнате, лежал, думал о том, кого же всё-таки выбирают для Послания…

Когда настоятель зашёл в комнату, чтобы удостовериться, что брат Филипп отправил Послание, тот честно признался, что нет. Он думал, у него было больше времени… Мог соврать, конечно, но никто ведь не знал, как могли отреагировать в Уединении. Вдруг это будет повод развязать настоящую войну? Лучше Филипп признается и останется честным человеком в глазах настоятеля. Хотя бы честным.

Настоятель, впрочем, не стал ругать, а лишь вздохнул, закатил глаза и отпустил Филиппа, махнув рукой. Монах не мог не признать, что почувствовал облегчение и даже радость, что эта пытка закончилась. Лучше пусть его больше никогда не выбирают.