1О.2 : Шепот моря.

На календаре значился конец июля, но погода обернула привычное летнее тепло в осеннюю тоску. Вот уже целую, будто бесконечную, неделю небо непрерывно лило потоки воды, словно плача, превращая окружающий мир в унылую, размытую акварель за окном. Каждый новый грохот грома не просто нарушал тишину, а пронзал голову Итами насквозь, отдаваясь пульсирующей, невыносимой болью в висках.

Девушка сидела за кухонным столом, погруженная в полумрак, который лишь усиливал гнетущую атмосферу. В ее руках застыла кружка с уже остывшим кофе, но даже его привычный аромат не мог усмирить то, что бушевало внутри. Чувство безысходности и нарастающей агрессии росло в геометрической прогрессии, словно готовясь поглотить ее полностью. Головная боль, начавшаяся едва уловимым пульсированием, теперь превратилась в молот, добивающий последние остатки спокойствия. В ее сознании воцарился не просто хаос, а настоящий шторм из тревог и опасений. И среди этого вихря мыслей, одна единственная, жгучая и безнадежная, пробивалась сквозь пелену боли, словно острый осколок, причиняя страдания и добивая последнюю надежду: «Осталась только Винд».

Итами, погруженная в свои мысли, безмолвно переводила взгляд с кружки с кофе на свою руку. Ее запястье, скрытое под пластырями и бинтом, являлось немым доказательством пережитого, напоминая о ранах, которые требовали заживления, но, увы, получили лишь усугубление. В конечном итоге, выпив лишь половину содержимого кружки, девушка встала из-за стола и, словно чувствуя, что грядёт что-то неприятное, встала из-за стола. Ее шаги были тихими и неуверенными, она двигалась по своему дому, будто призрак в Лунном Дворце, охваченная необъяснимым предчувствием. Казалось, каждый нерв в ее теле вибрировал, предвещая нечто необратимое, хотя она и не могла объяснить это ощущение себе же. Внутри царила лишь глухо запрятанная тревога, не проявляющая себя ни дрожью в руках, ни учащенным дыханием – лишь холодным чувством где-то глубоко под ребрами. Но стоило ей приблизиться к месту, где когда-то находилось зеркало, теперь разбитое на бессчетные осколки, как вдруг странное, почти абсурдное облегчение нахлынуло на нее. Это было противоречиво, ведь вид разрушенного, искаженного отражения должен был бы лишь усилить внутренний дискомфорт, но вместо этого Итами почувствовала, как спадает напряжение.

У стены, словно застывшие осколки разрушения, все еще мерцали мелкие осколки, усеивая пол призрачными искорками. И в том, что осталось от зеркала — в его самых крупных, уцелевших частях — Итами вновь увидела её. Ту самую девушку, до жути знакомую, чье присутствие стало почти осязаемым. На мгновение Итами могла бы подумать, что видит собственное отражение, ведь черты были схожи, но одежда явно отсекала эту мысль. Девушка в отражении была одета в белоснежное, нежнейшее платье, чья ткань струилась, ниспадая по фигуре. Ее глаза, глубокие, подобно бездне, были совершенно черными, словно в них отражалась сама душа, скрывающейся за поверхностью. По одной щеке медленно скатилась одинокая, горькая слеза, но при этом на ее губах расплывалась искренняя, чистая улыбка.

Не отдавая отчета в своих действиях, будто её тело не подчинялось ей, Итами вдруг ощутила, как уголки ее собственных губ начинают подниматься. Она не заметила, как сама начала улыбаться, повторяя выражение лица из зеркала. И именно в этот момент, слившись с этим странным, но манящим отражением, её охватило нечто совершенно новое и необъяснимое – чувство ностальгии. Оно было настолько незнакомым, настолько выходящим за рамки ее обыденных ощущений, как будто Итами заново училась чувствовать, открывая для себя давно забытые или никогда ранее неиспытанные грани эмоций.

Очередной раскат грома прервал тишину, и мгновение спустя вспышка молнии пронзила непроглядную тьму, озарив все пространство вокруг ослепительным, призрачным светом. В тот самый миг, когда свет погас, таинственное отражение в треснутом зеркале растворилось, словно мираж, оставив после себя лишь пустоту. Итами, вместо силуэта девушки в белоснежном платье, увидела свое собственное лицо. Лицо, вновь искаженное маской безразличия, отражающее бездну внутренней пустоты. Улыбка, появившаяся так неожиданно и принесшая столь кратковременное облегчение, сползла с её губ, исчезнув без следа.

Ощущение спасения, казалось, испарилось вместе с отражением, являвшимся иллюзией. Оставшиеся проблемы, будто непрошенные гости, вновь обрушились на ее разум, затуманивая и без того помутненный взгляд. Перед ней вновь встал мучительный вопрос, что же делать дальше, как двигаться вперед, когда прошлое кажется таким тяжелым, а будущее — не самым желанным. Ей нужно было положить конец этой истории, завершить её, а для этого, как она знала, ей предстояло совершить самое отвратительное — убить Винд. Но в глубине ее души, под слоем усталости и отчаяния, таился тихий, но настойчивый вопрос, терзающий её изнутри: хочется ли ей вновь ощущать на руках липкую, холодную вину и чужую кровь?

Небо, словно огромное полотно, было затянуто тяжелыми, серыми тучами, предвещающими скорый дождь. Прохладный, пронизывающий ветер пробирал до самых костей, заставляя кожу покрыться мурашками. У кромки моря, окрашенного в тусклый, такой же безрадостный, как и небосклон, серый цвет, не было ни души. Лишь Итами, одинокая фигура на бескрайнем песчаном пляже, нарушала эту гнетущую тишину. Шагая по песку, который влажно, почти что беззвучно, хрустел под ее ногами, девушка погрузилась в водоворот размышлений. Вопросы кружились в ее голове, бесчисленные и безответные, подобно стае встревоженных птиц. В ее сознании мелькали обрывки воспоминаний, начиная от самого Лунного Дворца до смерти Глэчиз Юки, предвестника надвигающейся развязки. Все эти образы, яркие и болезненные, сливались в единый поток, словно предвещая неизбежный финал. Ее светлые волосы, лишенные прежнего блеска и жизни, одиноко взметнулись на морском ветре. Сама же Итами, казалось, полностью слилась с этим унылым пейзажем, молча наблюдая за горизонтом, где вдали виднелись птицы, летящие в неизвестность, оставляя за собой лишь вопросы. Голова девушки начала болеть от наплыва мыслей и переживаний, накопившихся в ней, словно в переполненном сосуде.

Время, подобно тягучей патоке, казалось, остановилось. Каждая минута, не приносящая облегчения, лишь усугубляла чувство пустоты. Итами, не в силах больше оставаться на месте, двинулась вдоль линии, где влажный песок встречался с холодными объятиями накатывающих волн. Звук прибоя, ритмичный и постоянный, стал единственным якорем в её бушующем внутреннем мире, мелодией, сопровождающей её путь, словно она сама стала частью этого бесконечного, меланхоличного танца воды и суши. И вдруг, среди мокрого песка, ее взгляд остановился на чём-то необычном. Ей под ноги попалась старая кассета, застрявшая в потрепанном проигрывателе. Итами склонилась, подняла ее, отряхнула с нее песок и, через несколько мгновений, будто повинуясь неведомому импульсу, включила запись. В этот момент, когда Итами включила старую кассету, время вокруг нее, казалось, замерло. Мир, прежде наполненный шумом ветра и прибоя, вдруг погрузился в абсолютную тишину. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, а волны перестали накатывать на берег. Все вокруг застыло, словно запечатленное на одной, вечной картине. Осталось лишь мгновение, наполненное предвкушением, и тихий щелчок включившейся записи, который мог изменить всё.

— Я знала, что ты найдешь её, — раздался из динамиков проигрывателя голос Винд. В нем слышалась необычная уверенность и жизнерадостность, не свойственная обычному состоянию в нынешней ситуации. — Посмотри влево. Видишь тот домик? Иди к нему. А пока будешь идти, послушай эту запись до конца. Не спеши.

Итами была в лёгком недоумении. Голос Винд, доносящийся из старой кассеты, звучал как послание из другого времени, из другой жизни. Некоторое замешательство сменилось решимостью, и она последовала указаниям. Её взгляд скользнул влево, и среди серого пейзажа она разглядела очертания того самого домика, о котором говорила Винд. Сделав первый шаг в его направлении, Итами почувствовала, как порыв ветра с новой силой окутал её. Этот ветер, казалось, шептал о том, что её ждет впереди, что её путь только начинается, и что ей предстоит встретиться с чем-то новым и неизведанным.

— Так вот... — продолжил голос Винд, становясь более серьёзным, словно девушка, записывавшая это послание, задумалась над каждым словом. — Юки, вероятно, не успела рассказать тебе о том, что вообще произошло за последние месяцы. Как ты могла заметить, Маскарад проходил в Лунном Дворце, и это было сделано не просто так. В его ходе ты смогла попасть в Пустоту, а затем, как следствие, сразу же забрать силу уже умершей Ханы. Иначе всё это дело затянулось бы минимум на год, — Винд сделала паузу, будто собираясь с мыслями, и продолжила. — Тебя никто не собирался убивать, Итами. Тебя пытались заманить в ловушку. Мэйндо думала, что таким образом сможет предотвратить дальнейшие события, но она не понимала, что всё в любом случае началось бы заново, но в последний момент вмешалась Глэчиз, — её тон вновь изменился, став ещё более вдумчивым, почти доверительным. — Я сделала вид, что перешла на сторону Глэчиз, тем самым заполучив её доверие, Мэйндо осталась одна. Её идеи были ещё безумнее, чем ты можешь представить. Она верила, что вся власть переходит к тому, кто остаётся в живых, и доказать ей что-то иное было совершенно нереально. Соответственно, я решила просто помочь тебе и подвести тебя к лучшему исходу из всех возможных. И я искренне надеюсь, что этот лучший исход настанет.

Запись подошла к концу ровно в тот момент, когда Итами, наконец, добралась до одинокого, словно забытого всеми, домика на пустом пляже. Тишина, воцарившаяся после окончания послания Винд, лишь усилила напряжение, витавшее в воздухе. Она неспешно, будто не желая видеть то, что должно произойти, начала подниматься по скрипучей деревянной лестнице, ведущей к порогу. С каждым шагом её сознание окутывала растущая тревога, словно предвещая что-то неведомое, возможно, ужасное, что таилось внутри этого уединенного пристанища. Словно пересиливая невидимый внутренний барьер, состоящий из страха и глубокого нежелания действовать, Итами, наконец, решилась. Дверь, перед которой она стояла, вела в пространство, окутанное плотным, таинственным ощущением неопределенности. Сделав осторожный, но решительный шаг через порог, она оказалась в небольшой, едва освещенной комнате, где мягкий, призрачный свет, подобный лунному сиянию, рассеивал мрак. В глубине комнаты, погруженная в собственные размышления, сидела Винд. На её лице застыло выражение смирения, словно она давно и окончательно приняла финал этой непростой истории. Увидев приближающуюся Итами, она повернулась, и лёгкая, едва заметная улыбка тронула её губы. Медленно, без спешки, Винд подошла к девушке. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком сердец. Затем, не произнеся ни единого слова, Винд заключила Итами в крепкие объятия. Для Итами этот момент был наполнен смятением, ей было трудно осмыслить происходящее, но она неосознанно чувствовала, как её внутреннее сопротивление постепенно тает, уступая место тихому принятию.

— Итами... — тихо, словно шёпот, произнесла Винд, её голос звучал мягко, но с непоколебимой твёрдостью. — Я надеюсь, ты уже поняла, зачем мы здесь?

— Винд... — промямлила Итами, её ноги, казалось, приросли к полу, не позволяя ей сделать даже малейший шаг вперёд.

— Ты можешь. Не думай обо мне, думай о тех, кто умер ради тебя, ради того, чтобы мы смогли положить конец нашим общим мучениям, — решительно произнесла Винд, мягко отступая от Итами. Она отдалилась ещё на несколько шагов, затем её взгляд упал на что-то блестящее, что привлекло внимание Итами лишь в следующий момент. В руках Винд сверкнул клинок. — Дерзай, пока у тебя есть эта возможность, — добавила Винд с тёплой, ободряющей улыбкой, вручая холодное оружие Итами. Затем она отошла ещё дальше, медленно погружаясь в темноту помещения, пока её силуэт окончательно не растворился в мраке.

Итами застыла, словно вросшая в пол, дыхание её стало прерывистым. В дрожащей руке, будто продолжение её самой, застыл блестящий кинжал, его лезвие отражало не только слабый свет, но и отражая её внутреннюю борьбу, её мучительные колебания. Перед глазами проносились отголоски прожитых жизней, тени тех, чьи пути оборвались по её воле. И в этот момент, очередная мысль пронзила её: от ещё одной смерти, от ещё одной загубленной души, хуже уже не станет. Осторожно, стараясь не нарушить хрупкое безмолвие, Итами двинулась к тому самому месту, где ещё недавно растворилась в воздухе Винд. Итами замерла, наблюдая за призрачными очертаниями её спокойных, размеренных движений, которые уже не принадлежали этому миру. Образы её голоса, слова, наполненные поддержкой и искренней надеждой, переплетались с тенями прошлых страданий, с невыносимой болью от утрат, которые не отпускали её. Это было не столько решение, сколько неизбежный итог, логическое завершение сложной цепи событий, что привели их сюда, на эту роковую встречу.

Итами кинула взгляд кинжал. Сталь, холодная и безжалостная, блеснула в тусклом свете. В ней не было ни злобы, ни слепой ярости, лишь тихая, опустошающая решимость, что пронзила её до самых костей, словно ледяной ветер, проникший под кожу. Она сделала шаг вперёд, и этот шаг, казалось, был шагом в бездну. Винд, словно почувствовав приближение, медленно повернула голову. В её глазах не было и следа страха, лишь глубокое смирение, и, возможно, долгожданное облегчение, наконец-то обретённое.

— Я знала, что ты сможешь... Получается, до встречи, — тихо произнесла она, и в её голосе прозвучала та самая, почти неуловимая жизнерадостность, которую Итами слышала в той записи.

Итами не ответила. С трудом, с замиранием сердца, она сделала последнее, роковое движение. Кинжал, словно продолжение неотвратимой судьбы, вонзился в цель беззвучно, рассекая лишь плотную завесу воздуха. Винд замерла, словно статуя, а затем плавно, без сопротивления, начала оседать на пол. Её тело, некогда полное жизни, стало бледнеть, словно растворяясь в невидимом потоке времени. Кровь, багровым ручьём, стекала из раны, разливаясь по полу, словно последняя слеза, пролитая умирающим миром. Лёгкий, едва уловимый вздох, подобный шёпоту ветра, вырвался из её уст, и она исчезла – растворилась, оставив после себя лишь оглушающую тишину и пронизывающий холод. Мир вокруг Итами словно потускнел, окрасившись в ещё более мрачные, гнетущие тона. Зажмурившись, словно пытаясь отгородиться от происходящего, она опустила холодный кинжал. Её лицо исказилось от страха и тревоги, но где-то в глубине глаз, сквозь пелену пережитого, мелькнуло нечто новое. Это не была боль, не было страдание, но скорее тихое, пронзительное осознание пройденного пути, всех тех шагов, что привели её именно сюда, в этот самый момент. Казалось, вся история, их общая история, достигла своего апогея, подошла к самому своему завершению. Но в этом завершении таился горький привкус – вопрос, на который пока не было ответа: какой же ценой?

Внезапное озарение, словно удар молнии, заставило Итами отшатнуться назад, отступая от невыносимой правды, которая обрушилась на неё всей своей тяжестью. Осознание произошедшего ударило в голову с такой силой, что ноги подкосились. В её дрожащих руках, которые ещё хранили призрачное тепло недавнего прикосновения к угасающей жизни, но уже были пропитаны её отсутствием, застыл кинжал. Лужа крови у её ног, расширяясь, казалось, готовилась поглотить её, затянуть в свою тёмную, беспощадную Пустоту. Мелкими, неуверенными шагами, каждый из которых ощущался как прощание с этим искаженным миром, она направилась к выходу из старого, одинокого домика, который стал молчаливым, но верным свидетелем её личной трагедии, очередного конца.

Как только она переступила порог, на неё обрушился яростный, ледяной ветер. Он выл, словно ушедшая душа, и чуть не сбил её с ног, как хрупкую осеннюю листву. Слезы, горячие и жгучие, хлынули из глаз, пытаясь смыть накопившуюся боль. Но, пытаясь стереть их, Итами лишь размазывала по щекам кровь, оставшуюся на её руках, превращая лицо в жуткое полотно отчаяния. Она просто шла вперёд, управляемая лишь призрачной силой, которая не давала ей остановиться, не давала упасть. Взгляд её был рассеян, не замечая ни коварных камней под ногами, ни безжалостного моря, которое неумолимо звало её. Дыхание становилось всё более рваным, каждое движение грудной клетки отдавалось болью. Что-то внутри неё, какая-то неукротимая сила, заставляла её вспомнить, какого это – забыть, что такое дыхание, как легко можно потерять эту нить, связывающую с жизнью. Не замечая собственных действий, она шагнула в ледяную воду бушующего моря, и волны тут же охватили её, словно обнимая холодным, безразличным объятием.

Итами, застывшая по колено в ледяной, словно сама смерть, воде, медленно подняла взгляд на свои руки. Одна из них всё ещё крепко сжимала окровавленный кинжал – немой, ужасающий свидетель совершенного ею деяния. Другая же, ещё недавно совершенно чистая, лишь покрытая белыми пластырями, теперь была покрыта пластырями, впитавшими чужую кровь, скрывающих не только очевидные физические раны, но и нечто куда более глубокое, скрытое в самой глубине её души. Под невыносимым давлением всего произошедшего, под неподъемным гнетом этой страшной ноши, девушка, словно в приступе отчаяния, безжалостно сорвала все, что находилось на её руке. Казалось, эти пластыри могли бы унести с собой и невыносимый груз вины, и саму память о содеянном, однако вместо этого они лишь срывались, открывая взгляду ранее нанесённые себе раны – попытку забыться, попытку убежать от самой себя. В следующее мгновение, всё ещё стоя в этой обжигающей, ледяной воде, она ощутила резкий, пронзительный контраст. Одно движение, и вода вокруг неё, казалось, начала нагреваться до состояния, будто обжигала кожу. Но это было не тепло, а скорее зловещее отражение красной жидкости, стремительно стекающей по её руке. Это были капли боли, копившейся в ней долгие годы, теперь вырывающиеся наружу. Задыхаясь от подступающей, всепоглощающей истерики, с последним, отчаянным усилием, Итами прошептала: «Мне жаль...». Это было последнее, что могло вырваться из её истерзанной души, слабый, последний отзвук той, кем она когда-то была, прежде чем её окончательно поглотила бездонная, бесконечная тьма...