[19: ЭТО НЕ КОНЕЦ]

Дома голова Малкольма прояснилась так, как не могла проясниться по дороге обратно. Не тогда, когда он за несколько дней привык к Сон Дже на пассажирском сиденье.

Но пассажирское сиденье было пустым, потому что Сон Дже целовал его, пока он не стал виски в крови Малкольма, а затем вышел из парковки и исчез в слепящем послеполуденном солнце.

Этот мужчина сведет Малкольма с ума.

В своей квартире он снял костюм и переоделся в удобную фуфайку и джинсы, бросил забытые пальто и рубашку Сон Дже в стирку, чтобы вернуть их завтра, поставил на домашнюю стереосистему нежную фортепианную пьесу Шопена и устроился на кухне с миской для смешивания и бокалом шардоне.

Это был его ритуал после закрытия дела. Мука и сахар, капля ванили, молоко, масло, яйца, сливочный сыр и глоток вина между взбиваниями венчиком. Мягкий хруст гофрированных бумажных формочек, вставленных в форму для кексов, ароматы шардоне и ванили разгоняли запах дизеля и мужественности, льнущий к нему, пока он не пропитал кожу.

Было безмятежностью наполнять каждую формочку ровным количеством теста, наблюдая, как золотистая масса поднимается. Было покоем ставить форму в духовку и устанавливать таймер. Было спокойствием, бессмысленным и благословенно тихим, смешивать сливочный сыр, сахарную пудру и масло, каплю белого вина и тонкие ломтики свежей клубники в миске, пока они не взбивались в красные разводы твердых пиков в маленьких белых бурунчиках. Он заново открыл удовольствие простого смеха, слизывая глазурь с кончиков пальцев и стараясь не перепачкать свои кексы.

И некоторое из напряженного беспокойства наконец ушло с плеч, когда его телефон завибрировал на столешнице, оповещая о новом сообщении от капитана. Он наклонился, ставя на стол клетчатую подставку для горячего, пока читал.

Спасибо, что не спорил насчет Юна.

Жду вас обоих рано утром.

Он слабо улыбнулся.

Она ловко им манипулировала, и он не стыдился в этом признаться.

К тому времени, как прозвенел таймер духовки, он выпил почти полный бокал вина, расплавив края мира жидкими ореолами. Кексы вышли золотистыми, мягкими, с округлыми верхушками, только чтобы исчезнуть под скульптурными завитками клубнично-шардонной глазури, каждый украшен тонким ломтиком клубники.

Большую часть он поставил в холодильник остужаться, но один оставил себе, взял очки для чтения, роман Юкио Мисимы и устроился в любимом кресле читать при низком золотистом свете янтарных витражных ламп и свечении городского пейзажа, льющегося в окна.

И когда он открыл книгу на закладке и откусил мягкий, сладкий кекс и все еще теплую глазурь, он вспомнил, что значит находить человечность в малых вещах.

Он читал часами, пока фоновый шум квартир внизу не сменился ритмами людей, возвращающихся домой, суетой и криками сброшенной у двери обуви, планами ужина, знакомостью и совместностью — в то время как шум транспорта снаружи изменился до особого ритма вечера. Впервые за несколько дней он не чувствовал напряжения; не чувствовал, что на его спокойствие поставлен таймер. Другие дела ждали его, новые каждый день… но сейчас он был не детектив Халаджи.

Он был просто Малкольмом, и ему было хорошо быть просто Малкольмом.

И когда его телефон зазвонил, и экран снова засветился: Леон-Халаджи, Габриэль, он положил роман на бедро и задержал взгляд на экране. Боль в груди была горько-сладкой и теплой.

Он ответил на звонок и поднес телефон к уху.

— Алло, — сказал он. — Давно не слышались.

— Давно, — ответила она мягким, знакомым смехом.

Малкольм улыбнулся, оперся локтем на подлокотник кресла и приготовился к долгой ночи.

Нейтан Макаллистер прислонился к стене своей студенческой квартиры, глядя на тени от решеток на окнах, падающие на его кровать. Квартира была мертвенно тиха. Санджит ушел. Он придумал какую-то отговорку о том, что останется у друзей, посмотрел на Нейтана так, словно с ним было что-то не так, и исчез.

Родители будут здесь завтра.

Но сегодня ночью он был один, и ему было не по себе, и он не хотел оставаться взаперти здесь с памятью о широкой, растянутой улыбке Сары и образом того чудовища, которое она создала, выжженным в его мозгу.

Он смотрел на свой телефон. На свою адресную книгу. На запись Айверсон, Мэтт. Они когда-то были друзьями, друзьями, которые случайно полюбили друг друга, до того, как они с Мэттом начали ссориться из-за времени, которое Нейтан проводил с Сарой. Тогда он не понимал, почему Мэтт так много шумел из-за этого, но теперь…

Теперь он видел. Теперь он видел все, и он не мог жить с этим один.

Его пальцы дрожали. Горло сжалось. И прежде чем он успел отговорить себя, он нажал на контакт Мэтта и поднес телефон к уху, сердце трепетало в ритм гудков.

Мэтт ответил после двух гудков.

— Алло?

— Привет, — выдавил Нейтан. — Привет, Мэтт.

— Нейтан? — Долгая пауза, затем: — Я… я не думал, что когда-нибудь услышу тебя.

Нейтан свернулся калачиком в углу кровати, обхватив колени руками.

— Случилось всякое дерьмо, наверное.

— Дерьмо, из-за которого за мной ходили копы. Боже, это было странно, блядь. Я рад, что это кончилось. Ты в порядке?

— Нет, — признал Нейтан, сдерживая всхлип. — Мои родители будут только завтра, а мой сосед ушел, и я один в этой гребанной комнате. Каждый звук пугает меня до усрачки, и я… я… — Он сглотнул, собрался с силами, заставил себя сказать. — Я могу увидеть тебя? Я… я скучаю по тебе.

Мэтт не ответил сразу, затем издал тихий звук, не совсем смех.

— Это, блядь, странно, что мы живем на одном этаже и не разговаривали два года, да? — спросил он. — Я сейчас буду. Дай мне пять минут.

— Спасибо, — прошептал Нейтан и уронил телефон.

Хотя он знал, что это произойдет, но, когда стук раздался в дверь, он дернулся и сжался, прижавшись к стене. Но, глубоко вздохнув, он поднялся, подошел к двери и открыл ее.

Мэтт стоял по ту сторону, такой же долговязый и чудаковатый, каким был, когда они встречались, в своих странных узорчатых рубашках и громоздких очках. Нейтан просто смотрел на него, застыв. Мэтт смотрел в ответ, его глаза были слегка расширены, затем он застенчиво улыбнулся.

— Я рад, что ты позвонил, — сказал он.

— Я тоже. — Но затем Нейтан сломался. Просто вид лица Мэтта, когда он мог оказаться как те, другие… все в Нейтане рухнуло, плотина прорвалась, и хриплое рыдание вырвалось из горла. — Мэтт…

Мэтт оказался рядом: обнял его, прижал к своему теплу, к знакомому запаху его шампуня и тела и всему, что напоминало Нейтану, что Мэтт жив и он тоже жив. Мэтт держал его крепко, и Нейтан вцепился в него, выдыхая судорожные всхлипы и вдыхая его запах, и просто держался за напоминание, что он не один.

— Все в порядке, — мягко успокаивал Мэтт, его голос был теплым, таким успокаивающим, звуча у самого уха Нейтана. — Ты справишься.

И когда Нейтан прижался близко и безопасно и истощил себя в катарсисе облегчения, он подумал… он подумал, что, возможно, он действительно в это верит. Потребуется время. Он никогда не будет прежним.

Но он справится.

В тихой пустоте своей квартиры, среди голых и строгих кирпичных стен на бетонном полу, Сон Дже устроился за столом в центре открытой комнаты и уставился на пробковую доску, прислоненную к стене.

Ночь наступила давно, но он не двигался часами. Бутерброд, который он приготовил на ужин, засох на тарелке у локтя. Его мысли были наполовину на зацикленных размышлениях, наполовину на покалывании и жжении губ, его рот припух и был чувствителен от щетины Малкольма Халаджи, его язык все еще был жив от его вкуса.

У Сон Дже были более глубокие вещи, о которых стоило беспокоиться.

Он сложил пальцы домиком, снова оглядывая пробковую доску — десятки фотографий, цветные и черно-белые, городские пейзажи и намеки на профили, схваченные в движении, и снимки мест преступлений.

Он, должно быть, что-то упустил.

Наконец он встал, взял со стола новую фотографию, глянцевую распечатку в ярких цветах. Он подошел к доске, нашел свободное место и вонзил кнопку в фото, прикрепив его на место. Изображение восемь на десять захватывало квадрат бетона и край травы сразу за ним.

И всплеск алого, закрученный в цветущий рукописный круг, руническая работа кровью.

Он отступил, изучая новую фотографию, оценивая, как она вписывается в остальные. Это была новая ветвь в дереве взаимосвязанных красных линий — нити, тянущиеся от кнопки к кнопке по карте, такой сложной, что она закручивалась в себя, словно нейронная сеть. Он прижал костяшки пальцев к губам, глядя на этот круг, пока тот не выжегся в его мозгу.

Что ж.

Пусть игра начнется.

[КОНЕЦ]