Яков Полонский. 200 лет со дня рождения.
АртХроники.
В средине XIX века было написано стихотворение "Песня цыганки":
Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету…
Ночью нас никто не встретит;
Мы простимся на мосту…
Пережив время, слова и музыка, написанная к ним, по-прежнему согревают наши души. Автор этих замечательных строк Яков Петрович Полонский: поэт, прозаик, публицист, художник-любитель, один из ярких талантов послепушкинского периода в русской литературе.
Яков родился первенцем из семи детей 18 декабря 1819 года в Рязани, в семье обедневшего дворянина.
"Бабушка моя, - писал в "Воспоминаниях" Я. Полонский, - была урожденная Умская, одна из побочных дочерей графа Разумовского… Звали ее Александрой Богдановной (это не значит, что отец ее был Богдан). Одиннадцати или двенадцати лет ее выдали замуж за Якова Осиповича Кафтырева, родного племянника генерал-аншефа Петра Олица, лифляндского помещика и рыцаря…"
Из восемнадцати детей Александры Богдановны выжили семь, среди них и будущая мать Якова - Наталья. Из "Воспоминаний" Я. Полонского:
"Жизнь наша была тихая и смирная. Моя мать олицетворяла любовь и кротость… любила литературу, читала все, что попадало под руку, и записывала в тетради, полюбившиеся ей романсы, песни, стихотворения. …Только отец мой, Петр Григорьевич, высокий худощавый брюнет, был несколько сух и вспыльчив…" К этому следует добавить, что "честность его доходила до педантизма".
Петр Григорьевич был родом из Малороссии – Нежина. Гимназии не кончал, но грамоте выучился самостоятельно. В чине капитана казачьего отряда участвовал в русско-турецкой войне 1828-1829г.г. После ее окончания получил место служащего интендантской части. Как вспоминал Яков Петрович:
"… между тогдашними сослуживцами, он не был, однако же, из числа последних по своему развитию, напротив, считался между ними человеком весьма грамотным и всякое дело смекающим".
Яков рос в богомольно - патриархальной семье болезненным ребенком: то его мучили головные боли, то лихорадки. Как-то он невольно подслушал разговор матери со странницей, которая сказала: "Ох, матушка! Не хочется вас огорчать, а не жилец он у вас, не жилец он у вас на этом свете!.. Не долго ему осталось на белом свете жить!" С этого времени мальчик стал страдать повышенной мнительностью.
Обладая хорошей памятью, Яков быстро заучивал стихотворения, которые мать читала детям вслух, а к восьми годам выучился писать, читать, брал уроки французского языка у "мадам Тюрберт" и проявил желание рисовать. Читал он все, что находил в доме. Например, басни Крылова, сказки Дмитриева, и кое-какие трагедии Озерова.
Семейство Полонских, хотя и не имело постоянного дома в Рязани и часто меняло место жительства, но имело достаток, поскольку бабушка по материнской линии выделяла им значительные средства. После ее смерти, по разделу имущества Полонским отошло небогатое сельцо Лозынино в Тверской губернии.
Когда Якову исполнилось десять лет, скоропостижно скончалась мать. Её похоронили в Ольговом монастыре в двенадцати верстах от Рязани. По долгу службы отец, вскоре, уехал на Кавказ, и заботы о детях легли на тетушку Веру и Анну Яковлевну Кафтыревых. Перед отъездом отец определил Якова в первый класс рязанской гимназии. Здесь он начал сочинять стихи.
Годом началом творчества, по мнению некоторых биографов Полонского, можно считать 1837, когда он вручил одно из своих стихотворений будущему императору России Александру II, который, путешествуя по России, заехал в Рязань. За стихотворение юный сочинитель получил от высокого гостя золотые часы.
В 1838 году окончив гимназию, Яков на ямской телеге уехал в Москву поступать на юридический факультет университета. В столице он поселился у Е.Б.Воронцовой, богатой двоюродной бабушке, которая предложила бедному родственнику стол и две комнаты рядом с кладовой в мезонине. Туда он перенес свои вещи: чемодан и подушку.
На вступительных экзаменах Яков познакомился с Аполлоном Григорьевым, как потом выяснилось, тоже писавшим стихи. Через него он сблизился с Афанасием Фетом, считавшимся среди студентов уже зрелым поэтом. В "Моих студенческих воспоминаниях" Полонский писал:
"… Я уже чуял в нем истинного поэта и не раз отдавал ему на суд свои студенческие стихотворения, и достаточно мне вспомнить, что я отдавал их не одному Фету, но и своим товарищам и всем, кого не встречал, и при малейшем осуждении или невыгодном замечании рвал их…"
Яков сдружился и с однокурсником Николаем Михайловичем Орловым, сыном опального генерала, участника войны 1812 года и теоретика декабрьского восстания на Сенатской площади Петербурга – Михаила Федоровича Орлова. Между молодыми людьми завязалась дружба. Молодой граф пригласил Якова к себе домой. Здесь он познакомился с А.С.Хомяковым, профессором-историком Грановским, поэтом и другом Пушкина – Чаадаевым и писателем И.С.Тургеневым. Такое окружение имело определенное влияние на формирование взглядов двадцатилетнего студента, который больше времени отдавал стихам, чем штудированию учебников. Одно из его стихотворений, "Дума", на лекции перед студентами прочитал профессор словесности И.И.Давыдов. Отзыв о прочитанном оказался благоприятным для автора. Вопреки этому, к нему после лекции подошел студент, и уличил в подражательстве поэту Кольцову. "Дума" была порвана и забыта.
Как жилось студенту Полонскому, можно судить по записи его воспоминаний:
"Пока моя бабушка была жива, я был обеспечен, но и тогда денег у меня не было, я ходил в университет пешком и зимой в самые сильные морозы в одной студенческой шинели и без галош. Я считался уже богачом, если у меня в жилетом кармане заводился двугривенный; по обыкновению я тратил эти деньги на чашку кофе в ближайшей кондитерской… Часто посещать театры я, однако, не мог по недостатку средств…"
После смерти опекунши Якову пришлось поменять множество квартир и жить
"… на грошовые уроки не дороже пятидесяти копеек за урок, но просить о присылке денег из Рязани мне было совестно".
Чтобы прожить, стал учителем детей князя В.И.Мещерского, родственника историка Карамзина. В городском доме князя Полонский читал поэтессе графине Растопчиной свои стихи. Успех выпал на фантазию "Солнце и месяц". Фантазия пришлась по душе и поэтессе Каролине Павловой, пригласившая сочинителя к себе домой. Здесь он встретился с Ю.Самариным – публицистом, критиком и сторонником славянофильства, а также с бывшим декабристом Александром Ивановичем Тургеневым, который на короткое время приехал в Москву из Парижа.
Из многочисленных своих стихотворений, написанных в студенческий период, Полонский выбрал это:
Священный благовест торжественно звучит –
Во храмах фимиам, - во храмах песнопенье;
Молиться я хочу, - но тяжкое сомненье
Святые помыслы души моей мрачит.
И верю я – и вновь не смею верить,
Боюсь довериться чарующей мечте,
Перед самим собой боюсь я лицемерить,
Рассудок бедный мой блуждает в пустоте…
и без подписи отправил в 1841 году в журнал "Москвитянин". Таким образом, состоялся официальный дебют начинающего поэта. Правда, до этого его стихи появлялись в студенческом сборнике "Подземные ключи". Как он потом выразился:
"… под буквой П были мои еще крайне незрелые стихотворения".
Второе стихотворение – "Пришли и стали тени ночи" Полонский послал Белинскому и тот одобрил его для печати в "Отечественных записках".
Пришли и стали тени ночи
На страже у моих дверей!
Смелей глядят мне прямо в очи
Глубокий мрак ее очей;
Над ухом шепчет голос нежный,
И змейкой бьется мне в лицо
Ее волос, моей небрежной
Рукой измятое кольцо…
Затем, здесь же, напечатали стихотворную фантазию Полонского "Солнце и Месяц". О ней автор сказал:
"Из числа моих стихотворений наибольший успех выпал на долю моей фантазии "Солнце и Месяц", приноровленной к детскому возрасту; его заучивали наизусть, особенно дети".
В университете Полонский не отличался прилежанием и вместо четырех лет проучился пять.
"Я был рассеян, - вспоминал он потом, - меня развлекали новые встречи, занимали задачи искусства, восхищал Лермонтов".
Узнав о его гибели, Яков записал:
"… Я был и поражен, и огорчен этой великой потерей, не для меня только и всей России. Но если Лермонтов был глубоко искренен, когда писал "И скучно, и грустно, и некому руку подать…" - я бы лгал на самого себя и на других, если бы вздумал писать что-нибудь подобное".
Итог студенчеству Полонский занес в "Мои студенческие воспоминания":
"Нисколько не жалуюсь на то, что в Москве не было у меня ни семейного очага, ни постоянной квартиры и ничего, кроме дорожного чемодана. Были студенты, которые испытывали не только бедность, но и нищету… Но судьба, которая рано познакомила меня с нуждой, одарила меня другим благом – друзьями…"
Жалование от князя Мещерского было скудным, Яков нуждался во многом, однако оставался чутким к страданиям других людей. Узнав, что студент медицинского факультета некий Малич остался без средств и крыши над головой.
"Я немедленно послал ему все мое месячное жалование около пятидесяти рублей… Не доказывает ли это, что в те наивные годы моей юности я был гораздо лучше или добрее, чем во дни моего многоопытного мужества и суровой стрости". - "Из моих студенческих воспоминаний":
В начале 1844 года при активном участии сына актера Щепкина по подписке была собрана необходимая сумма для издания сборника стихов Полонского "Гаммы". Один из экземпляров он собственноручно вручил попечителю Московского университета графу Г.С. Строганову. Рецензент "Отечественных записок" П.Н. Кудрявцев так отозвался о сборнике:
"Полонский обладает в некоторой степени тем, что можно назвать чистым элементом поэзии и без чего никакие умные и глубокие мысли, никакая ученость не сделает человека поэтом".
Поэт Н.М. Языков, которому автор послал свою книжку, через журнал "Москвитянин" был в восторге.
Благодарю тебя за твой подарок милый,
Прими радушный мой привет!
Стихи твои блистают силой
И жаром юношеских лет.
И сладостно звучат, и полны мысли ясной;
О! пой, пленительный певец,
Лаская чисто и прекрасно
Мечты задумчивых сердец…
Не каждый начинающий поэт мог получить такое благословение на дальнейшее творчество.
Несмотря на успех, друг Вельтман предостерег:
"Поздравляю, но вот что я скажу вам… Верьте мне, - как бы вы сами ни были даровиты и талантливы, вас никто в толпе не заметит или заметят очень немногие, если только другие не поднимут вас".
Перед выпуском из университета Яков Петрович не думал о месте службы, тем более, как он писал в воспоминаниях:
"Я стал сомневаться в собственном существовании. В это переходное время моего умственного развития я стал писать нечто вроде поэмы, рисуя замирающую жизнь на нашей планете, и вымирание пресыщенного человечества… Меня стали преследовать, и как бы жечь мозг мой стихи и я боялся сойти с ума. Раз ночью, в полузабытьи, мне казалось, что душа моя отделилась от тела, и я вижу свой собственный труп…"
Доктор, к которому обратился Яков, успокоил и прописал лавровишневые капли.
Весной 1844 года Полонский окончил университет. Казалось – радуйся, но, судя по записи в "Моих студенческих воспоминаниях" радоваться, оказалось нечему:
"… вышедшим из университета и, нуждаясь в партикулярном платье, я вынужден был продать золотые часы свои, полученные мною в дар, в то время, когда я был еще в шестом классе в рязанской гимназии". К тому же, предстоящая служба пугала его, тем, что: "Лучшие товарищи мои поступили в московскую гражданскую палату, откровенно говорили мне: "У нас все берут и живут взятками; на службе вы не удержитесь, если не захотите с волками по-волчьи выть".
Вместе с приятелем Полонский поехал в Одессу, надеясь там начать новую жизнь, но просчитался, подходящей работы не оказалось. Пришлось на жизнь зарабатывать частными уроками и редкими публикациями своих стихотворений в местной газете. Мизерные заработки не решали житейских проблем молодого человека.
Среди одесских знакомых Якова Петровича оказался доцент Ришельевского лицея А.А. Бакунин, брат Михаила Александровича, теоретика анархизма и народничества в России и Лев Сергеевич Пушкин, первая встреча с которым ознаменовалась шампанским. С увлечением Полонский слушал рассказы Льва Сергеевича о последних годах его знаменитого брата. Интересным было новому знакомому и то, как "Лев Сергеевич Пушкин превосходно читал стихи и представлял мне, как читал их покойный брат его Александр Сергеевич. Из этого я заключил, - вспоминал Полонский, - что Пушкин стихи свои читал как бы нараспев, как бы желая передать своему слушателю всю музыкальность их".
"Лев Пушкин, - отмечал Яков Петрович, - не раз пророчил мне славу на поэтическом поприще, и даже подарил мне портфель своего покойного брата".
Полезным для Полонского оказалось знакомство с женой австрийского консула в Одессе Л.Л. Гутмансталя, Марией Егоровной, племянницей В.А. Жуковского, которая рассказывала ему о жизни и поэзии своего знаменитого дядюшки.
В 1845 году кто-то из его друзей Якова Петровича выпустил без его ведома книжку "Стихотворений", которой из-за слабости материала раскритиковал В.Г. Белинский. После чего желание сочинять у автора значительно убавилось.
Дальнейшее пребывание в Одессе для Якова Петровича не имело смысла. Впечатления о городе он позже опишет в романе "Дешевый город".
В 1846 году одесский генерал-губернатор М.С. Воронцов стал наместником Кавказа. Многие чиновники из его окружения двинулись вслед за шефом в Тифлис. Вместе с ними поехал и Полонский, заняв место служащего в канцелярии наместника, одновременно совмещая в газете "Кавказский вестник" помощником редактора.
В Тифлисе Полонский сдружился с писателем В.А. Соллогубом, другом Лермонтова художником и архитектором Г.Г. Гагариным, артистами местного театра, а также с грузинским поэтом А.Г. Чавчавадзе и его дочерью Ниной, вдовой Грибоедова и польским ссыльным поэтом Тадеушем Лада-Заблоцкий, который, как вспоминал Полонский,
"стал посещать меня, читая книги, переводить мне стихи свои и опять зажег во мне неодолимую жажду высказываться стихами".
Для местного театра Яков Петрович написал драму "Дареджана, царица имеретинская". Цензоры нашли в сочинении много недозволенного. Несмотря на защиту всесильного Воронцова, цензура не пропустила драму для показа ни в местном, ни и столичном театре. Лишь в 1852 году в журнале "Москвитянин" она была напечатана со значительными цензорскими купюрами.
По долгу службы Яков Петрович обязан был собирать статистический материал, для чего месяцами находился в экспедициях. Каждая из них открывала для него новые и новые красоты Кавказа, побуждающие к творчеству. Объединив в книгу двенадцать стихотворений, он издал их в 1849 году. Некоторые из них: "Сатар", "Саят-Нова", "Тамара и певец Шота Руставели", "Грузинка" стали жемчужинами в ожерелье поэзии кавказского цикла.
Вчера грузинку ты увидел в первый раз
На кровле, устланной коврами,
Она была в шелку и в галунах, и газ
Прозрачный вился за плечами…
Музой сборника была любимая женщина Якова Петровича - Софья Гулгац. Может быть, к ней и был направлен его "Внутренний голос":
Когда душа твоя страдая,
Полна любви, - а между тем
Ты любишь, сам не понимая,
Кого ты любишь и зачем –
Из глубины, откуда бьется
Пульс жизни сердца твоего,
Мой голос смутно раздается:
Услышь его! Пойми его!..
В действительности Софье Полонский посвятил рассказ "Тифлисские сакли" и стихотворение "Не жди".
В 1851 г. Полонский, узнав о тяжелой болезни отца, покидает Кавказ. Его прощальное стихотворение «На пути из-за Кавказа» помечено 10 июня 1851 г.
Жизнь Полонского, несмотря на общее признание, тем не менее продолжает оставаться неустроенной. В 1857 г. поэт становится репетитором в семье А. О. Смирновой-Россет и вместе с ними едет в Швейцарию. «Слово «гувернер» — клеймо безденежья», — отмечает он в своем дневнике.
Независимый по характеру поэт недолго смог удержаться на этом месте, и в августе 1857 г. он, по собственному выражению, «улетает» в Женеву, где берет уроки живописи. Зимой 1857 г. Полонский уезжает в Рим, затем в Париж.
В Париже поэт влюбляется в полурусскую, полу француженку — дочь псломщика православной церкви в Париже Елену Васильевну Устюжскую. Обвенчавшись в августе 1858 г., Полонские возвращаются в Петербург. За несколько часов до рождения первенца, сына Андрея, Полонский упал с дрожек и повредил ногу, что сделало его калекой до конца жизни. Страдания преследуют Полонского: в 1860 г. умирает сын, а летом того же года не стало и преданной, любящей жены.
Томимый «великой скорбию» воспоминаний, Полонский посвящает памяти жены стихи: «Безумие горя», «Когда б любовь твоя мне спутницей была...».
В 1860 г. Полонский получил должность секретаря комитета иностранной цензуры, где и прослужил до конца своих дней. 1860-е гг. — начало поры гражданских тревог и душевных метаний поэта: в печати появляется все больше лирико-философских и публицистических стихов; выступая как гуманист и демократ, Полонский чутко откликается на происходящее в мире, в России. Оставаясь одинаково далеким и от официозной поэзии, и от тех, кто открыто и резко выражает свой протест, Полонский стремится к предельной объективности:
Ожесточила ли тебя...
Вся эта современность злая,
Вся эта бестолочь живая, Весь этот сонм тиранов и льстецов,
Иль эта кучка маленьких бойцов,
Самолюбивых и в припадках гнева
Готовых бить направо и налево...
В стихотворении «Литературный враг» особенно ярко проявляются рыцарские черты нравственного облика Полонского, человека, не способного топтать поверженного:
Что же делать? и кого теперь винить?
Господа! во имя правды и добра, -
Не за счастье буду пить я — буду пить
За свободу мне враждебного пера!
Через шесть лет после смерти жены Полонский познакомился с Жозефиной Рюльман, редкой красоты женщиной, талантливым скульптором. Она становится его женой. Полонский сделал все возможное, чтобы развить ее природный талант. Дом Полонских пользуется большой популярностью в Петербурге, привлекая художественную интеллигенцию столицы. В 1890 г. Полонский выпускает последний сборник стихов — «Вечерний звон», проникнутый ощущением близкого конца.
Через восемь лет поэт умер, оставаясь до последнего дня непобежденным рыцарем поэзии.
по материалам http://vmperederin.narod.ru, http://biography.5litra.ru