180/1000 ТОННЕЛЬ
1000лиц1000слов
— О чём бы ты хотела поговорить прямо сейчас? Без моих вопросов.
— Когда я готовилась к интервью, я зашла на страницу твоего телеграм-канала, и меня заинтересовала формулировка о том, что ты продюсировал канал, где был «секс-позитивный и образовательный контент». Что это был за канал?
— «Башинский тайм». Его я продюсировал с 2018 по 2021 год. Мы брали интервью у разных людей, делали шоу. Одно из них было по типу шоу «Интуиция». Ещё у нас было много интервью-форматов: например, парные интервью у людей разных возрастов — бабушек и внуков, родителей и их детей. Сделали серию роликов про секс в СССР.
— Ещё меня интересует тема мужчин и женщин. Один мой знакомый как-то сказал: «Сколько бы у меня ни было женщин — ощущение, как будто это всегда была одна и та же».
— Хочешь, чтобы я это прокомментировал?
— Да. Как вообще отличается секс от женщины к женщине?
— Мне кажется, дело во внутреннем отклике. И в твоих ожиданиях — от процесса и от партнёра. Возможно, у твоего знакомого есть комплекс стереотипов, или он ищет в людях что-то конкретное. И, разумеется, будет находить именно это. Но не у всех так. Лично я считаю каждого человека уникальным.
— Как ты меняешься от партнёра к партнёру? Это существенные, ощутимые изменения?
— Мне нравится, что каждый человек открывает мне что-то своё. Я обращаю внимание на индивидуальность и уникальность. Возможно, я её «досоздаю», но я таким способом раскрываю человека — для меня это важно. А почему ты вообще задала такой вопрос?
— Я заново открываю в себе свою сексуальность, поэтому мне интересно, как это у других женщин и у других людей вообще.
— Чем сейчас занимаешься? Как ты сама себя идентифицируешь и называешь?
— Женщина.
— Как ты сейчас проявляешься?
— Как есть. Принимаю всё, что происходит со мной, если вижу в этом какую-то пользу для своего внутреннего роста.
— Как выстраивается этот процесс? Как выглядит твой день?
— Полагаю, тебя интересуют не бытовые мелочи. У меня есть чёткое ощущение, что я могу управлять большим количеством людей. Для меня сейчас энергетически важно находиться в окружении «заряженных» людей — это даёт мне возможность реализовывать что-то своё.
— Возможно, сейчас такой период и у меня. По себе могу сказать: страшно идти к своему предназначению. Вокруг меня тоже разные люди, которые показывают примеры того, каким я могу быть. И в то же время обстоятельства будто зажимают меня со всех сторон, отсекая поверхностное и ненужное, оставляя только то, чего я боюсь.
— А чего ты боишься?
— Что может выясниться, будто я просто психически больной человек, и в моих идеях нет ничего незаурядного. И всё рухнуло.
— А что в этом страшного?
— Полнейшее разочарование в себе. И понимание, что вообще ни во что нельзя верить. Все маяки пропали. Нет никаких маяков.
— И всё-таки: что по-настоящему страшного в таком разочаровании?
— Неведение того, где другой маяк, и существует ли он вообще.
— Ты всегда по жизни искал маяки?
— Да.
— Откуда страх, что не появится новый?
— Кажется, количество этих маяков, выделенное на жизнь, ограничено. Скажем, шесть.
— Сколько у тебя маяков уже было?
— Штуки четыре. И я к ним либо не шёл, либо приходил и шёл дальше.
— Однажды, будучи в Индии, в Гоа, я ездила ночью на байке. Там на дороге чередуются участки, где есть фонари, и где их нет. И когда пропадает последний фонарь, возникает уверенность, что упрёшься в стену тьмы. Подъезжаешь к этой «стене», ныряешь туда — и внезапно через пять секунд понимаешь, что тебе всё видно. Последний фонарь в этой череде будто слепил тебя, и казалось, что дальше ничего видно не будет. Может быть, иногда нужно пожить без маяков — чтобы научиться видеть всё целиком самому, а не только путь, который освещает очередной маяк.
— Как бы ты описала себя тремя словами?
— Наивная, красивая…
— Долго думала над этими словами?
— Они мне только что пришли в голову.
— Обычно долго думаешь над такими вопросами?
— Раньше — да, потому что страх произвести какое-то «не то впечатление» был ключевым. Сейчас я от этого избавляюсь, потому что за страхом всегда есть бонус — в виде радости, нового друга, работы, денег.
— Это непросто – избавляться от страха.
— Поверь, после страха будет проще. Нужно просто преодолеть ощущение, будто ты во что-то упёрся.
— Страдание. Пустое страдание. Единственное, во что я постоянно упираюсь.
— Нравится страдать?
— Офигенно, видимо.
— Ну, это понятно — в страдании ничего не надо делать. Я там была.
— А ты как к этому пришла? К страданию.
— Как к неспособности увидеть, что можно что-то предпринять.
— Что бы ты в себе изменила?
— Да ничего. Для чего это может быть нужно? Но при этом изменения — это перманентный процесс.
— Что бы ты изменила в мире?
— Тоже ничего. Он идеален таким, какой есть.
— Какой у тебя маяк?
— Мой внутренний мир, моё ощущение себя — как тепло в груди. Бог мне подсказывает через моё тело, что я иду в верном направлении.
— О чём бы ты хотела забыть?
— Ни о чём. Зачем что-то забывать? Всё, что происходит с тобой, делает тебя лучше, сильнее, добрее. Даже самое плохое может сделать тебя более чутким и понимающим других.
— Приведи пример. Чего-то крайне плохого, но что сделало тебя добрее.
— Я била свою дочь.
— Это из-за послеродовой депрессии?
— Нет, у меня не было послеродовой депрессии. Я принимала собственную плаценту в порошковом виде — это настоящий гормональный коктейль, который не даёт уйти в депрессию. Причиной моей агрессии было то, что я не знала, как выстраивать коммуникацию с бывшим супругом. После развода он практически не помогал нам. Я злилась. И вся эта агрессия выливалась на ребёнка. Я понимала, что это очень плохо и деструктивно, но в то же время — мощный стимул, чтобы стать добрее.
— Ты рассказывала как-то, что у тебя были домашние роды
— Да. Всю беременность я боялась, что у меня будет разрыв — и это единственное, что пошло не так. Я готовилась очень скрупулёзно: у меня была акушерка, я хотела рожать в воду, хотела испечь пирог во время схваток. Но в итоге я родила за два часа, мы не успели ни набрать ванну, ни испечь пирог. Но что я успела понять: в фильмах показывают, что роды - это очень больно. Да, так и есть, если внутри есть напряжение.
Всю подготовку к родам у меня была картинка в голове, что распускается какой-то прекрасный цветок. И схватки — это, разумеется, объективно больно. Но я вспоминаю картинку, расслабляюсь — и становится легче. Принимаю боль и всё, что происходит. Позволяю ей быть.
Какая-то часть тела превращается в тоннель, как будто из другого мира в этот проводишь нового человека. И сама двигаешься в состоянии транса. Удивительно, как маленький человек, который только-только появился, сам ползёт к груди. Хотя нам говорят, что новорождённые — беспомощные создания.
Ещё мы ждали, когда отпульсирует пуповина, и только потом перерезали её. Когда в больнице пуповину перерезают сразу, часть крови не возвращается обратно ребёнку. От этого дети слабее, чем могли бы быть. А мы лежали, пока пуповина пульсировала, минут сорок. Она становится белой, как провод. И тогда её можно перерезать.
Это были чудесные роды. Мы никуда не ездили, никто ни о чём не беспокоился, никаких отвратительных выписок не переживали, никаких белых ламп и уколов. Я знаю, что некоторые женщины испытывают оргазм во время родов. И я бы тоже хотела в следующий раз попробовать это испытать.
— Почему так все не делают?
— Не хватает знаний.
— Если бы тебе сказали, что можно оставить только одно воспоминание, а все остальные исчезнут, что бы это было?
— Не могу выбрать между двумя.
— Скажи про оба.
— Первое — самый мощный оргазм в моей жизни. Второе — помнить, что я в себя верю и всё могу.
— Это осознание пришло в какой-то определённый момент?
— Нет, это был не момент. Это состояние. Реальность порой так закручивает, что как будто нет ресурса об этом помнить и постоянно быть в этом состоянии.
— А как ты этому научилась — чувствовать себя через тело? Есть какой-то алгоритм?
— Есть. Это достигается упражнениями. И я способна любому человеку показать, как войти в такое состояние — как проводник.
— Почему ты всё ещё не позиционируешь себя как Проводника?
— Потому что я не могу так запросто сказать кому угодно: «Смотрите, я живу так, как чувствую, и могу вести других». Я сама должна ощущать, что действительно живу так, как могу проповедовать.
— Чему не учат в школе?
— Ничему не учат в школе. А самое главное, чему там не учат, — чувствовать себя.
— Как этому можно научиться?
— Как будто бы это вообще не то, чему можно там научить. У меня сейчас есть задача как у родителя: научить свою дочь максимально прислушиваться к себе, игнорируя всё плохое.
— Какую суперспособность ты бы хотела?
— Телепортацию. Хотя это, в каком-то смысле, неотъемлемая способность каждого. Просто она физически не проявлена. Мы можем одновременно сидеть в кафе, в офисе и лежать в постели с бывшим — когда мысли размазаны по нескольким местам.
— Тебя буллили в школе?
— Да. Это был 4-й класс, и все дети стали меня буллить из-за фамилии «Сакеева». Я приходила домой, плакала, жаловалась маме, но поддержки от неё не получала. Среди этих детей была девочка-лидер, и мы назначили «стрелку». На неё пришёл почти весь класс. Мы начали драться. Я положила её на лопатки, все на меня накинулись, оттащили — и… как бы всё. С тех пор всё прекратилось. Тогда мне нужно было понять: не важно, что о тебе говорят.
— Когда ты полюбила то, как выглядишь?
— Я всё ещё в процессе. Люди говорят, что я красивая, но по-настоящему я начала понимать это через свою дочь: смотрю на неё — и нахожу в ней свои черты. Осознание собственной красоты приходит к женщине, когда она взрослеет, становится более зрелой и по-другому воспринимает красоту.
- Расскажи еще о своем травмирующем опыте
- Моя мама всегда принижала мужчин, которых я выбирала.
В школе я всегда сидела за последней партой — была выше всех. Из-за этого дети тоже обзывались. И только во взрослом возрасте я поняла, что быть высокой — это классно.
А в 10–11 классах меня буллила… школьный директор. Тогда у меня был сложный период. Бабушка с дедушкой попали в аварию: дедушка погиб, бабушка долго восстанавливалась и сливала свои переживания и агрессию на меня. И фактически поддержки не было ниоткуда.
И ещё: я всё детство ждала папу. Мама долго не говорила, что он сидит в тюрьме и вообще не приедет. Из-за этого я до сих пор как будто жду мужчин. И я пока не знаю, что с этим сделать.
— Чему ты в итоге научилась в школе?
— Хочется сказать, что ничему. Мне больше дал университет. Хотя в школе я несколько раз выигрывала конкурсы художественного чтения. Наверное, нужно было уже тогда осознать силу своего голоса.
— Задай мне любой вопрос.
— Как получилось, что у тебя была амнезия? Как это произошло?
— Суицид. Когда разводился со второй женой — казалось, что я устал жить. Попытка суицида — удачная (или неудачная), очень сильное эмоциональное потрясение — амнезия. Потом, через несколько лет, я понял, что во фразе «я устал жить» не хватало слова «ТАК».
— Нашёл ответ на вопрос? Ты понял, как хочешь жить?
— Отложенных дел очень много. Вот перестать их откладывать — тогда будет «ТАК».
— Но это не ответ.
— У тебя был период, когда ты что-то откладывала, и это почти привело к катастрофе?
— После развода у меня был период ничегонеделания. Так я провела всё лето. Жила на пособие, делала кондитерские изделия без сахара. И вот однажды подруга приходит и говорит: «Надо делать хоть что-то. Вылезать из этого». Я написала объявление о том, что продаю свои знания — что могу делать сладости без сахара. На него откликнулся человек. И изначально его действительно интересовала возможность научиться делать кондитерские изделия без сахара. Но потом мы начали разговаривать о моих планах на будущее, возможностях, моих стремлениях. И он предложил мне работу. Сейчас я работаю у него, в организованном им бизнес-клубе.
Тоннель дышит.
Он организм, которому тесно в собственной коже. Пульсирует, как вена между мирами, и внутри него течет свет – густой, медовый, окропляя дыханием туманных глаз. Стены едва различимы, они то сужаются, то расправляются: меха в момент вдоха и выдоха, и это сама ночь куёт простуженность, гонит прочь волков, ночных мотыльков на убой, заставляет цветы закрываться от страха и покаяния. Холод расправляется в тонкие волосы-нити, он вьётся, прячется от ветра, и эти волосы – нотная тетрадь, в которой музыка пытается стать телом, но постоянно застревает между слоями почти физических и ощутимых правил, путается в узлах, оставляя на ней новые аккорды ощущений. Звук вспыхивает и гаснет, щедро раздавая запах жженой соли, и следы, словно кто-то записал дыхание в азбуке слепых.
Тоннель – это чья-то артерия, протянутая сквозь сны, а свет в нём – кровь воспоминаний, которые учатся помнить себя. Музыка растягивается в пульс, наполненный тканью присутствия. Оно без черт, без имени, но свет от него становится теплее, он делает пространство почти жидким, и эти потоки тепла закутывают шум мира. Оно ведёт одичалых путников от света к свету через стены неодолимой тьмы. И когда они шагают под ее дланью, всё растворяется: свет, воздух, звук, память. Остаётся только едва ощутимая дрожь, похожая на ту музыку в ароматах волос, которая еще не поняла, что она такое и которая уже никогда про это не вспомнит. Да и это уже не важно.
Потому что из этой дрожи возникает форма, возникает новое правило – не тело, не лицо и не изгиб, в котором собирается смысл.
И она прекрасна.