[16: РАЗРЫВ И КРИК]

Полицейские отчеты ничего не значили для Сон Дже.

Не на этом этапе.

Он понимал процедуру. Понимал, что, когда у них нет зацепок на подозреваемого, все держится на данных. Поэтому он молчал, пока Халаджи звонил офицерам, следящим за двумя последними потенциальными жертвами — еще двумя студентами колледжа по имени Мэттью Айверсон и Дуглас Эмери — и предупреждал их, что эти двое могут быть вовлечены в игру в кошки-мышки, где в курсе правил только кошка. Он наклонился, чтобы заглянуть в экран, когда Халаджи листал фотоальбомы, пока запах кожи и выдержанного дерева, исходящий от мужчины, не начал его раздражать настолько, что он отстранился.

Но все это казалось все более бессмысленным, и, судя по беспокойному напряжению, исходившему от Халаджи, тот чувствовал то же самое.

Особенно когда Халаджи выругался, откинувшись на спинку стула и проведя беспокойными руками по волосам. Ненадолго сжав пряди цвета серебра и каштана, он дернул галстук, подтяжки, наконец расстегнул запонки рубашки и закатал рукава выше мощных предплечий, покрытых темными волосами с серебряными нитями.

— Здесь ничего нет. — Он покачал головой, затем вскочил на ноги, его стул громко откатился назад. Он схватил пиджак. — Идем. Я возьму Айверсона, вы — Эмери. Если у кого-то из них гниющая голова в морозилке, это и есть их срочность. Он нанесет удар сегодня днем или ночью.

— Я думал, вы никогда не спросите, — пробормотал Сон Дже.

Верхняя губа Халаджи дернулась.

— Если вас не устраивают мои методы, вы могли бы приказать мне попробовать что-то другое, сэр.

Висок Сон Дже неприятно запульсировал. Дышать. Не огрызаться.

— Вы бы послушали?

— Нет.

— Поэтому я не тратил слова. — Он слез со стула, который одолжил. — Но я бы сказал, что время ждать прошло.

— Согласен. — Халаджи перекинул пиджак через плечо, уже направляясь к двери твердыми, властными шагами только чтобы остановиться на полпути. Знакомая невысокая блондинка в лабораторном халате выглянула из-за двери, огляделась и направилась прямо к нему, прижав папку к груди.

— Вот ты где, — сказала она. — Ты вообще проверяешь почту?

— Я был занят, глазел на трупы, Стен, — сказал Халаджи, и тут лицо ее нашлось в памяти Сон Дже — фотограф-криминалист, с которым Халаджи разговаривал на месте убийства Парка. Стенсон.

Стенсон только фыркнула и сунула ему папку.

— Получили результаты. Анализ ДНК той крови с места Парка вернулся. Принадлежит женщине. Молодой, от шестнадцати до двадцати четырех. По базе никто не проходит, так что, возможно, тупик. Может, даже не связано с местом преступления.

Женщина.

Или девушка, достаточно маленькая, чтобы для убийства высоких, спортивных молодых мужчин самым эффективным методом была скрытность и оружие, требующее рычага и упорства, а не грубой силы.

— Халаджи, — сказал он, и Халаджи встретился с ним взглядом. Грифельно-синие глаза слегка расширились.

— Эти девушки, — сказал Халаджи. — Которых упоминал сосед Парка. Которые окружают Нейтана Макаллистера.

— Я полагаю, — сказал Сон Дже, — мы могли упускать очевидное.

— Это имеет смысл, — сказал Халаджи, затем издал грубый звук, похожий на смех, и отступил на шаг. — Черт. Мы так сосредоточились на серийном сексуальном компоненте для этих гребаных квир-детей, что даже не подумали… о, черт.

— Это не вписывается в профиль. Серийное хищническое сексуальное поведение, ведущее к насилию и убийству, — очень специфическая область мужских преступников и редко встречается у женщин.

— Это не вписывается в профиль, но вписывается в улики.

— Согласен.

Стенсон все еще стояла, глядя на них с недоумением, но Сон Дже был сосредоточен на Халаджи. На пробелах, которые внезапно обрели того, кто их заполнит, на пустом месте, ставшем тенью и предлагающем дразнящие проблески идентичности, лежал ответ на вопрос «кто». Он находился где-то в синхронности между ними: линии логики и рассуждений переплетались между его мыслями и мыслями Халаджи, пока он почти не ощущал сейсмические волны, расходящиеся от каждого осознания, пересекающиеся с афтершоками его собственных.

— Я не думаю, что Тревор Мэнсон был пробным убийством, — сказал Халаджи, задыхаясь. — Она хотела его голову, но убийство пошло не так, как она хотела. Либо голова не подлежала извлечению, либо у нее просто не было времени, и пришлось покинуть место. Но она вернулась позже. Откопала могилу и забрала голову.

— Мы все еще не знаем, для чего нужны части тел. Однако все вращается вокруг Макаллистера. — Сон Дже поморщился, когда в голову пришла жуткая мысль. — Она пытается создать его суррогат?

— Не думаю. Части, которые она взяла, не соответствуют типу телосложения или чертам Нейтана.

— Возможно, тогда она пытается защитить его от мужчин, которые, по ее мнению, на него охотятся.

— Это объяснило бы убийства. Не серийный сексуальный компонент. Этот элемент желания. — Халаджи откинул голову, глядя в потолок, затем прорычал: — У нас нет на это времени.

— Тогда ты, может быть, возьмешь уже эту блядскую папку, чтобы я могла вернуться к работе? — спросила Стенсон.

Халаджи моргнул в пустоту.

— А? О. Да. — Он взял папку. — Спасибо.

Ответом Стенсон было еще одно фырканье и небрежный взмах рукой, когда она уходила. Халаджи раскрыл папку, быстро пролистывая распечатки, несколько фотографий с места преступления —

Сон Дже замер. Резкий удар адреналина сжал живот, и щелкнуло ощущение правильности.

Фотографии.

— Фотоальбомы, — сказал он, разворачиваясь и бросаясь обратно к столу Халаджи. Он опустился на стул Халаджи и открыл файл с данными из Facebook и Instagram Нейтана Макаллистера, пролистывая быстрыми нажатиями, пока не нашел изображения с выступлений Макаллистера с его группой. — Идите сюда.

Халаджи уже приближался. Он навис за спиной Сон Дже, наклонившись через плечо.

— Что вы видите?

— Девушки, о которых вы говорили. Если они так привязаны к Макаллистеру, они будут на этих выступлениях. Это часть его привлекательности. Если она настолько зациклена на нем, чтобы убивать из-за него, она не пропустит выступление. — Он прокручивал быстрее, ища то самое, тот щелчок, который скажет ему, что это правильно.

— Она, — сказал Халаджи, его рука появилась в поле зрения Сон Дже, ткнув в экран.

Сон Дже остановился. Фотография, на которую указал Халаджи, была с Нейтаном и его группой на сцене: крупным планом выделялся Нейтан, склонившийся над гитарой. Прямо у сцены, сгорбившись, сидела худая, болезненно бледная девушка. Она смотрела на него, и свет в её глазах превращал их в обожающие лужицы. Чёрные волосы, окрашенные и спутанные прядями, обрамляли её голые плечи и лицо в стрижке Бетти Пейдж, которая выглядела вялой и волнистой. У нее была точно такая же проколотая губа, как у Макаллистера, а по руке шли татуировки из перьев, имитирующие его.

— Это она, — выдохнул Халаджи. — Это она. Смотрите. На каждом фото. Когда она смотрит на Нейтана, она счастлива. На любого другого — зла.

Сон Дже перелистнул на несколько фотографий назад и нашел другую — Нейтана, обнимающегося с Тревором Мэнсоном. Почти незаметная на заднем плане та же девушка наблюдала за ними с яростью, ее лицо застыло в маске ненависти. Еще одно фото: Нейтан сидит на краю темной сцены и что-то делает с футляром для гитары, а девушка сидит рядом с ним, болтая ногами в полосатых чулках, и смотрит на него так, словно не видит ничего вокруг. Следующее фото было еще одним выступлением Нейтана, и кто-то наклонился к микрофону рядом с вокалистом-мужчиной, их губы почти соприкасаются, а девушка смотрит с яростью, горящей в глазах.

— Она в ярости, — сказал Сон Дже. Его сердце колотилось, кровь кружила голову. Это. Это было правильно. Это казалось правдой, интуиция обещала, что в конце этого туннеля есть свет, что у кроличьей норы есть дно. — Она чувствует, что ее чего-то лишают. Что у нее что-то отнимают.

— Теги. Проверьте, кто отмечен на фото. Имя. Мне нужно имя.

Сон Дже перешел от сохраненных файлов к живому онлайн-профилю, открыв Facebook. Когда он навёл курсор на её лицо, появилось кликабельное выделение, и он кликнул, открыв её мрачные черты, нахмурившиеся под шапкой с фотографией Нейтана Макаллистера в центре.

— Сара Саттерли, — сказал он, глядя на имя, и все встало на свои места, как щелкающие сувальды, падающие на место, открывая замок. Он прочитал строчку в ее биографии. — «Главная фанатка Genus Corvidae и президент фан-клуба Нейтана Макаллистера». Адреса в ее профиле нет.

Халаджи бросил папку на стол и развернулся на каблуках.

— Разберемся по дороге.

— По дороге куда? — спросил Сон Дже, но он уже говорил в спину Халаджи. Он встал и последовал за ним. 

— Халаджи, по дороге куда?

— Объясню в машине, — напряженно сказал Халаджи. — Идем.

Нейтан не мог поверить, что ему приходится терпеть гребаного свинью-копa в своей комнате.

Он свернулся на кровати с гитарой на коленях, но не мог заставить себя играть. Не тогда, когда этот коп — он сказал, что Нейтан может называть его офицер Джанкомо, но Нейтан был не против обращаться к нему офицер Морда — стоял у стены в квартире, прямо в центральной точке, где полустена делила комнату. Он стоял по стойке смирно, руки сложены перед собой, словно собирался сказать «аллилуйя» или «эй, салютуй, грёбаный флаг».

Санджит делал уроки в гостиной, но он постоянно поднимал голову, многозначительно глядя на Нейтана через перегородку, потом нервно переводил взгляд на копа и снова склонялся над книгами. Воздух в комнате был таким густым, что его можно было жевать.

Это было полное дерьмо.

Это было полное дерьмо, и все, кого он когда-либо любил, умирали, и он хотел злиться на копов за то, что они не остановили это, но все в нем говорило ему, что это его вина.

Он был проклят, и ему не разрешалось никого любить, иначе они умрут.

Он бы написал об этом в одной из своих песен, если бы это не заставляло его хотеть свернуться калачиком и плакать, пока он не рассыплется на части и просто не умрет.

Это было несправедливо.

Это было несправедливо, черт возьми, и он ненавидел копов, таких как эта свинья в его комнате, за то, что они ничего не сделали, чтобы остановить это. Особенно детектива Халаджи или как там его, который вел себя так, будто понимает, хотя ничем не отличался от остальных и был просто гребаным лжецом.

Черт. Нейтан не собирался снова плакать. Он уже столько плакал, что если сделает это еще раз, то просто...

Он сломается.

Он сломается, и от него ничего не останется.

Санджит встал, отодвигая журнальный столик. Коп насторожился.

— Куда это ты собрался?

— Бля, чувак, — сказал Санджит. — Я хочу отлить. Ты тоже хочешь посмотреть?

Закатив глаза, коп махнул ему, чтобы проходил. Санджит показал ему средний палец и исчез в ванной.

Легкий стук раздался в дверь. Нейтан развернулся, отложил гитару на кровать и поднялся, но коп шагнул вперед, протянув руку, чтобы преградить путь Нейтану.

— Эй, погоди. Парень. Я открою.

Нейтан отбросил его руку, нахмурившись.

— Ты, блядь, здесь живешь?

— Ладно, пофиг, — прорычал коп, отступая обратно на свою позицию, уставившись на дальнюю стену и бормоча: — Все равно не хотел это задание.

Сверкнув взглядом, Нейтан проскользнул мимо него, подошел к двери и приоткрыл ее, выглядывая наружу.

Сара стояла снаружи, закутанная в свою потертую, рваную толстовку Fuck You, Kitty, ее грубые ботинки прибавляли ей дюйм роста. Она выдавила глупую улыбку и помахала пальцами.

— Привет, эй.

Облегчение нахлынуло на Нейтана. Она протянула к нему руки, и он бросился к ней.

— Сара.

— Нейтан.

Она выдохнула его имя почти благоговейно и обняла его. Она всегда была рядом, почти с первого дня в университете. Когда Genus Corvidae играли в той паршивой закусочной, где работал Дэриан, на их первом выступлении, она была единственной в зале. Она была безопасной, утешающей, и он не хотел сваливать все свое дерьмо на нее на случай, если убийца заберет еще одного человека, которого он любит; но теперь, когда она была здесь, он прижался к ней и выдавил хриплый сухой всхлип, пытаясь, черт возьми, не плакать.

Она издала мягкий, сочувственный звук и погладила его по волосам.

— Ты в порядке? — спросила она. — Они тебя действительно арестовали?

— Эй, — повысил голос коп. — Эй. Что ты делаешь?

Нейтан выпрямился, сверкнув взглядом на свинью.

— Все в порядке. Она, блядь, моя подруга, понял? — Он открыл дверь шире и вышел в коридор. — Дай нам минутку поговорить наедине, а?

Коп скривил губы, затем с сомнением фыркнул.

— Ладно. Оставь дверь приоткрытой.

Нейтан вышел в коридор и закрыл дверь, оставив лишь крошечную щелку. Сара усмехнулась, приподняв бровь.

— Что с ним такое?

— Эти гребаные свиньи сводят меня с ума. Как будто дерьма и так мало с тем, что все умирают. — Нейтан сглотнул комок в горле и прислонился к стене. — Я просто... я не выдержу большего. Я сейчас сломаюсь, блядь, а они обращаются со мной как с убийцей. — Глаза жгло, и он резко отвернулся. Он не хотел, чтобы его лучший друг видел, как он разваливается на рыдания после того, как уже плакал перед копами. — Они думают, что я, блядь, убийца, а я не могу... я просто, я...

Голос перестал работать.

Это была странная вещь, ударившая его за мгновение до боли: что-то серебристое и тонкое мелькнуло перед глазами, а затем в шею врезалась линия, похожая на бритву — раскалённая добела, тугая и с каждой секундой стягивающаяся всё туже. Он задохнулся, попытался вдохнуть, но получил только неглубокий, прерывистый свист воздуха. Голова закружилась, завертелась, он дернулся, пытаясь вырваться, схватился за то, что было вокруг шеи, но это оттащило его назад как на поводке. Голова дёрнулась вверх, и он уставился в расплывающийся потолок, дёргаясь и пытаясь вырваться. Страх и паника, словно пьянящий коктейль, накрыли его, оставляя в состоянии оглушающего головокружения.

Я не... я не... понимаю...

— Какого хрена там происходит? — прорычал коп, его голос был далеким, сливающимся с нечленораздельными звуками, когда рев наполнил уши Нейтана.

Если коп идет, то он уже слишком поздно, не так ли? Мысль плыла по темнеющим коридорам сознания Нейтана, пытаясь достичь его, но уходя все дальше и дальше, пока все не растворились в какой-то темной и ужасной пустоте. Он не мог стоять. Ноги ослабли и подкосились. Когда он опускался, голова откинулась назад. Назад, на бедра Сары.

Он тупо посмотрел вверх, на её лицо. По краям зрения наползала чернота, вспыхивая звёздами и клубясь облаками, сужаясь, пока не осталась только она.

Она и блеск серебряной проволоки в ее руке, безмятежная улыбка на губах, блеск в глазах.

Ты... ты должна была быть в безопасности, — подумал он.

Ты должна была любить меня.

Он соскользнул, и темнота взяла свое.