1/6

Последний звонок отгремел три дня назад, и Бангкок из душного города превратился в раскалённую сковородку. Асфальт плавился под солнцем, воздух стоял влажный и тяжёлый, как перед грозой, но гроза всё не приходила. Пор сидел на заднем сиденье внедорожника отца, прижимая к груди рюкзак, и смотрел, как знакомые улицы с их хаотичными застройками, уличными рынками и бесконечными пробками сменяются шоссе, а потом и вовсе пальмовыми рощами и плантациями деревьев.

Он ненавидел это лето. Ещё не успев начаться, оно уже обещало быть худшим в его жизни.

— Ты хоть рад? — спросила мама, обернувшись с переднего сиденья. Её голос был мягким, но Пор уловил в нём привычное беспокойство. То самое, с которым она говорила о его оценках, о его молчаливости, о том, что он «слишком много сидит дома». — Море, солнце, никаких учебников до августа. Работа в фонде - это не учёба, тебе понравится.

Пор пожал плечами. Он не был рад. И дело было не в лете, не в море и даже не в работе, которая его ждала. Стажёрская должность в отделе благотворительных программ семейного фонда. Всё это могло бы даже нравиться ему в других обстоятельствах. Но обстоятельства были хуже некуда.

Дело было в том, что в том самом курортном комплексе, на том же самом пляже, в тех же самых апартаментах (потому что родители, будучи лучшими друзьями, всегда бронировали смежные виллы) всё лето будет торчать он.

Тити. Ванпичит. Друг детства, ставший самым больным местом.

Один только звук этого имени вызывал у Пора глухую, тянущую боль под коленями. Когда-то они были не разлей вода. Первые велики, первый просмотр «Истории игрушек», первые ссадины на коленях, которые они поливали зелёнкой друг другу, первые клятвы в вечной дружбе, запечатанные пиратским рукопожатием. Мамы шутили, что они сиамские близнецы. Папы, попивая виски на террасе, обсуждали, как хорошо, что их сыновья вырастут партнёрами по бизнесу, а может быть, и чем-то большим. Последнее говорилось со смехом, но Пор иногда задумывался, не было ли в том смехе намёка.

А потом случилось что-то. Или ничего не случилось. Просто однажды Тити перестал ждать его после школы. Перестал смеяться над его глупыми шутками. Перестал заходить в спальню Пора без стука, как делал всю жизнь. А когда Пор попытался спросить в лоб — «мы больше не друзья?» — Тити лишь усмехнулся той своей новой, чужой усмешкой, от которой у Пора мороз шёл по коже, и сказал: «Мы выросли, Пор. Хватит быть детьми».

Пору тогда было тринадцать. Он не понял, что сделал не так. Он перебирал в голове все их последние разговоры, все совместные каникулы, все игры. И не находил ответа. Может, он сказал что-то обидное? Может, Тити узнал какую-то тайну? Или просто… разлюбил? Слово «разлюбил» казалось слишком взрослым, слишком острым для тринадцатилетнего мальчика, но оно вертелось на языке.

Тити больше не звал его гулять. В школе они сидели за разными партами. На семейных обедах Тити обменивался с ним только самыми необходимыми фразами: «передай соль», «спасибо», «привет, пока». А когда Пор однажды подошёл к нему на дне рождения общего друга и спросил: «Что я сделал не так?» — Тити посмотрел сквозь него и ответил: «Ничего. Всё так. Просто надоело».

«Надоело» - это слово Пор запомнил на всю жизнь. Ему надоело. Просто надоело.

Пять лет они лавировали между колкими фразами на семейных ужинах, притворным безразличием на совместных праздниках и редкими, случайными встречами в городе, после которых у Пора на душе скребли кошки. Пор стал замкнутым. Он ушёл в книги, в фотографии, в волонтёрство. Туда, где можно быть полезным, не раскрывая себя. Он перестал ждать. Перестал надеяться. Он убедил себя, что Тити просто неприятный человек, с которым у него нет ничего общего, и чем раньше он это примет, тем легче будет жить.

Тити, напротив, сделался громким, резким, дерзким. Он завёл компанию таких же шумных ребят из богатых семей, менял машины как перчатки (как только получил права), хвастался новыми телефонами и часами, и, кажется, намеренно громко смеялся всякий раз, когда Пор оказывался поблизости.

Иногда Пор ловил на себе его взгляд. Колючий, оценивающий, но стоило посмотреть в ответ, Тити тут же отворачивался.

Последний год они почти не пересекались. Общая подготовка к выпускным экзаменам не требовала совместных ужинов, а родители, наконец, перестали настаивать на «семейных вечерах», видя, как их сыновья сидят за одним столом и молчат, как камни. Пор даже начал надеяться, что летом сможет улететь к бабушке в Чиангмай. В горы, подальше от этого всего. Но не тут-то было.

— Мы с его мамой решили, — продолжала мама, поправляя солнечные очки, — что вам обоим полезно будет поработать. Пор, ты слишком много сидишь дома. Тебе нужно общение, живые проекты, а не только книжки. А Тити… ему нужно хоть чем-то заняться, кроме этих его гонок и вечеринок. Отец говорит, что он в последнее время совсем отбился от рук.

— Он не маленький, мам. Ему восемнадцать. Он сам может решать, чем заниматься.

— А ты не его мать, не защищай, — улыбнулась она, но Пор видел, что она устала от их вечной вражды. Устала уговаривать их сесть рядом, устала делать вид, что ничего не замечает. — Просто постарайся быть вежливым. Две недели хотя бы. А потом, если совсем невмоготу, мы придумаем что-нибудь.

Две недели. Родители наивно полагали, что летняя стажировка продлится две недели. Но Пор знал. Он читал договор, который подписывал отец. В прошлогоднем письме из фонда чёрным по белому было написано: «Срок стажировки с 1 июня по 31 августа». Июнь, июль, август. Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов, из которых большая часть придётся работать бок о бок с человеком, который когда-то был его всем, а теперь стал самым болезненным вопросом без ответа.

Машина плавно свернула с шоссе на частную дорогу, вымощенную светлым камнем. По обе стороны потянулись аккуратные газоны, пальмовые аллеи, фонтанчики. Пор узнал эти места. Каждое лето до тринадцати лет они проводили здесь с Тити. Вон там, за поворотом, был их секретный пляж, куда они сбегали от нянек, прячась за большим валуном, похожим на спящего слона. А там старая беседка, где они закапывали капсулу времени с записками «через десять лет». Интересно, её кто-нибудь выбросил? Или она всё ещё лежит под плитой, которую они вдвоём отдирали от земли?

— Пор, ты слушаешь? — спросил отец, не оборачиваясь.

— Да, пап. Всё слушаю.

— В фонде тебя встретит координаторша по имени Ань. Она молодая, энергичная, занимается детскими программами. Будешь помогать ей с документацией и с выездными мероприятиями. И пожалуйста, постарайся найти общий язык с Тити. Мы не просим вас становиться лучшими друзьями, но хотя бы рабочие отношения…

— Я понял, — перебил Пор. Он не хотел слушать это в сотый раз. — Буду профессионалом.

Отель встретил их прохладой мраморного холла и запахом лилий. Свежих, белых, в огромных напольных вазах. Кондиционеры работали на полную мощность, спасая от уличной жары. Пор вышел из машины, поправил ремень сумки (он всегда брал с собой минимум вещей, только самое необходимое) и тут же услышал знакомый, до дрожи неприятный голос:

— О, явились. Наше скромное обиталище удостоилось чести принять самого Пора Суппакарна. С чем пожаловали? Скучать по родине? Или просто некуда было деваться?

Тити стоял у стойки регистрации, закинув ногу на ногу, в белой льняной рубашке, расстёгнутой на три пуговицы, и тёмных очках. Волосы, вечно непослушные, падали на лоб. Он выглядел так, будто сошёл с обложки дорогого журнала. Загорелый, расслабленный, наглый. И эта его лёгкость, эта наглая уверенность ударила Пора в солнечное сплетение.

— Тити, — сухо поздоровался Пор, не глядя в глаза. Он сосредоточился на точке чуть выше левого плеча Тити. Приём, которому научился за эти годы, чтобы не встречаться взглядом с тем, кто причиняет боль. — Давно не виделись.

— Достаточно давно, чтобы ты забыл, как я выгляжу, — усмехнулся тот, снимая очки и демонстративно медленно проводя рукой по волосам. — А я вот тебя отлично помню. Вечно хмурый, вечно с книжкой. Надеюсь, ты хоть загорать собрался, а не сидеть в номере с ноутбуком?

Мама Пора деликатно кашлянула.

— Мальчики, вы будете жить в соседних номерах основного корпуса. Ваши отцы уже здесь, они проверяют отчётность по новому корпусу для детского лагеря. Пор, твоё рабочее место в фонде, второй этаж административного крыла. Тити…

— Отдел маркетинга, знаю, — перебил Тити, надевая очки обратно и поправляя подвеску, висящая на шее. — Папа уже объяснил. Я буду снимать сторис для инстаграма и делать вид, что мне не плевать на хештеги. А ты, Пор, будешь, наверное, составлять отчёты о бедных детях и плакать над цифрами?

Пор сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. Вот оно, то самое. Демонстративное наплевательство, за которым, как он подозревал, скрывалась уйма невысказанного. Но у него не было сил копаться в чужих тайнах. Не было желания снова открывать старые раны.

— Пойду разберу вещи, — сказал Пор, обращаясь к родителям. — Ужин во сколько?

— В семь, на террасе, — ответила мама. — Отдыхни с дороги.

Они разошлись по номерам, не обменявшись больше словами. Пор закрыл за собой дверь, прислонился к косяку и выдохнул. Вид из окна был прекрасен. Бирюзовая вода, белый песок, пальмы. Чайки кричали где-то вдалеке. Но внутри всё скреблось чувство, что это лето станет самым долгим в его жизни.

Номер оказался небольшим, но уютным. Кровать с белоснежным бельём, письменный стол у окна, ванная с душем, мини-бар. Пор достал из чемодана несколько книг (взял с запасом на три месяца), разложил на столе ноутбук, зарядные устройства. Повесил рубашки в шкаф. Всё аккуратно, по полочкам. Он любил порядок. Он помогал контролировать хаос внутри.

В дверь постучали. Коротко, сухо, три удара.

— Пор, открой. Я забыл свой провод, а у тебя всегда зарядка с собой.

Голос Тити был обыденным, почти дружеским. Пор на секунду позволил себе поверить, что ничего не изменилось. Что они снова те двенадцатилетние мальчишки, которые бегали друг к другу в гости за забытыми вещами. Потом вспомнил все колкости последних лет и ответил сквозь дверь, не открывая:

— Иди в магазин на первом этаже. Там есть всё.

— Серьёзно? — В голосе Тити прорезалась злость. Та самая, которую Пор научился распознавать после пяти лет притворства. — Мы будем всю дорогу так? Строить из себя незнакомцев?

— А мы как-то иначе общались последние пять лет? — тихо, почти без интонации, спросил Пор, глядя на дверную ручку. — Ты сам выбрал эту дистанцию, Тити. Не я.

И наступила тишина. Такая густая, что Пор услышал, как за стеной капает вода из крана. Тити не уходил несколько секунд. Пор знал это по тяжелому дыханию, доносившемуся из-за двери. Потом раздались шаги. Тити ушёл, не сказав ни слова.

Пор сел на край кровати и уставился в пол. Первый день лета только начался, а он уже чувствовал себя выжатым лимоном. Он достал телефон, открыл галерею и нашёл старое фото. Им по десять лет, они строят песчаный замок на этом самом пляже, и Тити показывает язык камере, а Пор держит ведёрко с ракушкой на голове. Пор чуть улыбнулся. Потом провёл пальцем по экрану, стёр фото и выключил телефон.

Вечером был общий ужин на террасе ресторана. Четверо взрослых, которые так естественно чувствовали себя друг с другом, пили белое вино и обсуждали планы на сезон. Новые номера, благотворительный ужин, приезд каких-то важных спонсоров. Тити сидел напротив Пора и с отсутствующим видом ковырял вилкой салат. Пор смотрел в тарелку и жевал без вкуса.

Их взгляды встретились на секунду. Колючие, изучающие, и сразу разбежались. Но в этой секунде Пор успел заметить под глазами Тити тени. Может, от усталости, может, от бессонницы. И странную, незнакомую мягкость в линии губ, которая исчезла, как только Тити заметил, что на него смотрят.

— Завтра у вас общее задание, — сказал отец Пора, крупный мужчина с сединой на висках, отодвигая бокал. — Фонд запускает акцию «Чистый пляж» для местных школьников. Нужно организовать волонтёров, раздать инвентарь и сделать фоторепортаж. Пор, ты отвечаешь за координацию волонтёров. Тити за визуальный контент. Я надеюсь, вы оба понимаете, что вы лицо фонда этим летом. Никаких дрязг. Никаких личных разборок. Только работа.

— Конечно, пап, — безэмоционально ответил Тити, отодвигая тарелку. — Я профессионал. Сниму так, что все ахнут.

— Разумеется, — вторил ему Пор. — Я составлю план и расписание. Всё будет чётко.

Они даже не взглянули друг на друга. Родители переглянулись с лёгкой тревогой, но ничего не сказали. Мама Тити открыла было рот, но папа Пора качнул головой, мол, не надо. Они уже пробовали говорить. Не помогало.

После ужина Пор ушёл на пляж. Там, на тёплом песке, пахло солью и йодом. Море тихо шуршало, луна дробилась на волнах, превращая их в серебряные ленты. Он сел, обхватив колени, и долго смотрел на горизонт. Вспомнил, как они с Тити бегали здесь босиком, как собирали ракушки, как однажды нашли морскую звезду и долго спорили, живая она или нет. Тити тогда сказал: «Если она не шевелится, значит, спит». А Пор ответил: «Звёзды не спят. Они умирают». Тити расплакался. Пору пришлось его обнимать и обещать, что звезда просто отдыхает.

— Не думал, что ты сентиментален.

Пор вздрогнул. Тити стоял в трёх метрах, засунув руки в карманы шорт. В темноте нельзя было разглядеть выражение его лица, но Пор чувствовал его взгляд. Тяжёлый, изучающий.

— А ты не думай, — буркнул Пор, убирая телефон. — Просто смотрел время.

— Нет. — Тити сделал шаг ближе. Песок хрустнул под его ногами. — Ты смотрел наши детские фотки. Я видел отблеск на твоём лице. Ты улыбался.

— Следишь за мной?

— Не на что смотреть. — Тити резко развернулся и пошёл прочь, но через несколько шагов остановился. Его силуэт на фоне луны казался резким, почти агрессивным. — Завтра в восемь утра в холле. Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю, — тихо сказал Пор в пустоту. — В отличие от некоторых.

Тити не обернулся. Он просто поднял руку в прощальном жесте, коротко, резко, и скрылся за дюнами.

Море ответило Пору шепотом волн. Ночь укрыла пляж, и Пор остался один. Такой же холодный и безответный, как этот отлив.

Он лёг на спину прямо на песок, уставился в небо. Звёзды были яркими, непривычно яркими. В Бангкоке их почти не видно. «Если она не шевелится, значит, спит», — вспомнилось ему. Пор закрыл глаза. «Звёзды не спят. Они просто ждут».

Чего ждал он сам Пор не знал. Может быть, ответа. Может быть, чуда. А может быть, просто конца этого бесконечного лета.