16.
Восходящее солнцеЕго тело слабело с каждой минутой. Тэхен выполз из комнаты, придерживая себя за живот, чувствуя, как рана расходится и начинает кровоточить. Он медленно оседает на теплый пол и стонет от повышенной температуры. Слух замечает торопливые шаги, шорох и то, как к нему приближаются, ощущая теплые руки и аккуратные объятия за плечи. Хосок с переживанием пытается заглянуть в бледное лицо, что молит о помощи.
— Что же ты с собою делаешь?
Тэхён падает в руки альфы и вдыхает запах, сжимает его ткань на груди и просит унести. Только вот куда? Не говорит.
Запах у Хосока приятный. Он не горький, не сладкий, не кислый — он простой. Как дождь. Тэхён даже не замечает, как его на руки поднимают и несут. К себе прижимают, теплотой окутывают, и Тэхён что делает? Он вдруг шею его кусает, целует, пытается запахом надышаться, чтобы было не так плохо. Хосок шипит и тихо ругается, а затем и омега в его руках скулит, когда широкая ладонь сжимает рану.
Его кладут на футон, расстегивая пуговицы на рубашке. Альфа пунцовый, когда видит, как из-за его прикосновений омежье тело выгибается, соски его твердеют и от касаний хочется расплавиться, даже пульсирующая рана, что всё ещё дает о себе знать, забывается, когда Хосок кладет ладонь на лоб. Горячий.
— Кто с тобой так? — Хосок переживает… Сердце у него болит, когда он видит омегу в таком состоянии.
— Я сам. — хрипло отвечает и накрывает его ладонь на своем лбу. — Потрогай меня.
Потрогать?.. Хосок бледнеет и наполняет легкие чистым воздухом. Тэхен совсем не пахнет. Тогда отчего просит? И если бы течка, то просили бы не у него…
Дело плохо. Его не отпускают из рук, плачут, хотят, чтобы не оставляли одного, но врачиху нужно вызвать, а кому это делать, раз не ему? Хосок легонько приближается и накрывает мокрую щеку, поглаживает большим пальцем и успокаивает запахом. Омега правда успокаивается, только живот пачкается в крови, когда мужчина скользит взглядом ниже. И какой он ужас там видит…
— Мой маленький. — сочувствует, переживает и нежит омегу под собой, который снова начал плакать.
— Чонгук…
Хосок прикрывает глаза и отпускает из рук парня. Что он только делает? Ладони вспотевшие все пытаются схватить альфу обратно и бормочут себе под нос извинения, страхи, тоску. Но альфа трезвеет головой и ускользает в коридор, чтобы позвать врача.
Нана поджимает губы. Она обработала ему рану и аккуратно зашила, под вой и плач мальчика, от которого у самой душа вывернулась наизнанку.
— Где твой запах, мальчишка?
Тэхен воротит нос:
— Пахну.
— Не пахнешь, не придуривайся. — она накрыла его лоб и цыкнула. — Отвечай на вопросы: тошнило?
Тэхен кивнул головой.
— Ага. Голова кружится?
Снова положительно.
— Ясно. — она начала копошиться в сумке, бубня себе под нос нравоучения. — Дурной, а, другой. Ядом наглотался.
Хосока, стоящего в проеме, всего передернуло. Откуда на ферме можно взяться яду? Да и рана на животе… От кого? Он сжимает губы в тонкую полоску, видит, как Тэхён, через пелену слёз, смотрит на него и вредничает, сопротивляясь лекарству, которое, наверняка, очень горькое. Сердце у мужчины и правда болит, любит ведь, переживает, хочет заботиться о нем, но тот ведь шепчет себе под нос не его имя. Чужое.
Нана силой запихнула противоядие ему в рот и встала, рассматривая состояние больного.
— Доводишь себя. Не любишь, и других губишь.
Она тяжело выдохнула, оставляя лекарства, и повернулась, как увидела в проеме: мрачного, тяжело дышавшего человека, который смотрел на нее, как на врага. Нана его помнит, да и как тут забудешь такого самурая? Мурашки по коже до сих пор.
Вспоминая, что он натворил в Окии и кому приходилось тащить труп, она остановила его словами:
— Простудился. Заботьтесь о нем и находитесь рядом. Запаха нет совсем. Любви ему нужно.
Чонгук с усталостью кивает. Комната погружается в тишину, а сам мужчина садится рядом и прижимает к себе ладони, что стали ледяными. Он зацеловывает пальцы, видит, как омега тяжело дышит и зовёт его по имени. Чонгук ласково отвечает, что он здесь, что рядом, но жемчужина все продолжает звать его. Извиняется. Говорит, что примет любое наказание, лишь бы альфа не был с ним так жесток. Чонгук ничего не понимает, думает, что его мальчик бредит из-за температуры и только целует его.
Стук в дверь нарушает тишину, из-за чего мужчина недовольно хмурится и игнорирует, но звук становится настойчивым, из-за которого Тэхён мычит и ворочается. Голова у него болит от шума, снова плачет, почти заснув от лекарства. И Чонгуку приходится вставать и выйти.
Он поднимает глаза, полные усталости, и видит Хосока, держащего в руках мокрые тряпки.
Чонгук при виде мужчины не выражает эмоций, только вспоминает кое-что важное и вытягивает из рукава письмо, которое вручает прямо в руки. Говорит только открыть при нем, из-за чего альфа, положив корзинку, недоумевает, но все же раскрывает бумагу, глазами пробегаясь по иероглифам.
— Ты двоюродный племянник сегуна. — говорит он холодно, когда Хосок, заканчивая читать, поднимает на него глаза. — Твой отец позаботился о твоей безопасности очень хорошо. — Чонгук хмыкнул. — А ты встал не на ту дорогу.
Но и Хосок, не теряет своего лица, отвечает:
— Полагаешь, что я твой наемник? — он сжал челюсть, а затем подумал и выпалил: — Если и так, то что? Что ты мне сделаешь?
Чонгук ступил на шаг, когда другой — на шаг назад, но вот Хосок совсем не ожидал, что феодал резко схватит край его хаори и приподнимет ткань, бросив быстрый взгляд на живот.
— Ты что творишь?!
Улыбается он как-то странно, будто сумасшедший и говорит, оценивая чистый, слегка смуглый живот, без всяких повреждений:
— Не мой ты наемник. — он показывает пальцем на живот. — Был бы им, ходить не смог. — он вздохнул, почти разочаровано. — Да и как то жаль, что ты не он. Посмотрел бы, как мучаешься.
Хосок не сразу понимает, как все его тело бурлит от внезапной злости и осознания. Перед глазами вспыхнуло лицо Тэхёна. Бледное. Ослабевшее. Его горячий лоб, дрожащие пальцы, тихие стоны во сне. Рука поднялась раньше, чем Хосок успел подумать. Костяшки врезались в скулу Чонгука с глухим звуком. Голова феодала резко дёрнулась в сторону, глаза сузились, брови сошлись на переносице и он ответил таким же ударом, правда, до конца так и не понял, с чего вдруг на него направили кулак.
— С ума сошел?!
— Ты ублюдок. Ты такой мерзавец… — сердце ходит ходуном от мысли, от ужасной мысли, что это он довел Тэхена до такого состояния… И поэтому Хосок не щадит удары, да и себя едва защищает, только кричит, хрипит.
Чонгук щурится, когда его держат за ворот хаори и накрывает венистую ладонь своей, чтобы убрать хватку.
— Тебе что, завидно? — предполагает мужчина, потому что не знает из-за чего его лицо горит и пульсирует: — Завидуешь, что Тэхен меня любит?
А Хосок челюсть стискивает:
— Он глупый… — выдыхает. — …и его сердце тоже глупое.
За тонкой дверью раздался тихий шорох.
Тэхён, едва держась на ногах, дополз до холодной двери и прислонился к ней плечом. Слушал, как двое мужчин плевались в друг друга словами и терзали кулаками.
— Это была такая большая ошибка, оставив его здесь. — выдохнул феодал, переводя дыхание. — Я заберу его. Больше ты не увидишь Тэхена и даже не приблизишься.
Хосок цыкнул.
А Тэхён подумал, что может, так даже лучше? Они будут рядом, постоянно друг с другом, видеться часто… Потом омега осознает, когда живот тянет. Они ведь будут видеть! Не сейчас! Сейчас нельзя, чтобы его увидели… он в таком плохом состоянии, и рана, снова она пульсирует и болит. Так болит, что он раскрывает мокрые губы и плачет, пытаясь через ткань скрыть порез, который и так невиден… Его берут на руки, теплые, сильные, и дыхание глубокое, отчего успокаивает, и запах сладковатый, цитрусовый… В нем утонуть охота, затем он чувствует на своем виске горячие губы, которые целуют его, и шепот: он будет рядом. Теперь будет рядом. Всегда.
***
Тэхен просыпается в холодном поту. Сжимает ткань на футоне, разглядывая знакомую комнату, где впервые занялся любовью с Чонгуком. А самого Чонгука и нет… Но место рядом с ним теплое. Омега щурится, стягивает со лба мокрую тряпку, и пытается встать, но тело каменеет, когда дверцу раскрывают и в проеме появляется Чонгук, совершенно спокойный и держащий в руках миску с горячим рисом в молоке.
— Ты проснулся.
Тэхена всего парализовало, он даже голоса издать не может, потому что горло сухое, только и делает, что губы поджимает, раскрывая их. И Чонгук ничего не понимает, ступает к нему, как омега приходит в себя, и тело болящее движется на шаг назад, боясь его движений.
— Я кашу принес. — он ставит на столик, продолжая терпеть молчание. — Нана мне сказала, что ты заболел. Лучше лежи и отдыхай.
Он прикоснутся к нему хотел, пальцами почувствовать теплоту, обнять, погладить, взять его в руки и дать понять, что он позаботиться. Только Тэхён плечом повел и прошептал тихо, но в тишине и так всё слышно, даже шепот:
— Не надо.
Чонгук губы сжимает, и думается ему, что тело болит у омеги от температуры мучающей, но всё намного хуже… Тэхён боится не его, он боится своего тела, губ, что могут издать стон боли, глаза, что смогут заплакать, и рану, что может начать кровоточить.
— Я один хочу побыть.
Чонгук понимающе кивает. Но один он побудет недолго, когда сознание пришло в себя, а жар спал, широкие ладони ночью начали к себе притягивать, нарушая покой ране, из-за которой Тэхён не спал ночами и сейчас не спал, всё ощущая, как его трепетно гладят и дышат в затылок. Целуют.
Чонгук так переживает за их будущее. Тоже ночами не спит, кошмаров боится, но никому не расскажет, уже никому… Тэхён у него в руках гибнет, а внезапная болезнь его омеги так по ногам бьет. И ведь он падает, но не сдается, всё пытается быть лучше. Но Тэхен… ему будто все хуже. И что делается не так? Альфа не понимает даже тогда, когда щеки у омеги порозовели и тело окрепло, правда, он все еще был нездоров. Сколько бы Чонгук за ним ни ухаживал, сколько бы ни целовал, а Тэхён все мрачнел. Лицо его не играло красками — только сплошное мучение, даже глаза, столь блестящие, голубые, как летнее море, стали такими… темными, безрадостными.
Чонгуку приходилось целовать его, когда Тэхен спал. Ночью, ощупывая в темноте плечики и дорожкой сухих губой проходить по бледной, тёплой коже, что от прикосновений нежных подрагивала.
Тэхён никогда не спал, а тихонечко сжимал губы ладонью, чтобы не расплакаться от того, как стыдно ему показываться на глазах. Как стыдно обнять, соскучившись по теплоте мужской, поцеловать в желанные губы и просто утонуть в ласке, которую Тэхён себе позволить не может, ибо боится своего тела.
Сегун сообщил о грядущей войне. Несколько кланов объединили свои силы, чтобы свергнуть правящий род Токугава. И Хидета стал потихоньку сходить с ума от власти, что начал неосознанно терять. Злился, ругался, приказывал и ворчал — собраться. Собрать сильных самураев и надоумить тупой народ, что ничего не смыслит.
— Чонгук. Нужны твои силы. — Он поднял серьёзный взгляд, забыв о шалостях и мести, что губила того человека, находящего перед его глазами. Сейчас он смотрел на него как на союзника, как на способного воина, и это раздражало. Убивало в Чонгуке что-то… только что — понять он не мог, голова была забита другим… своей жемчужиной.
— Я понял.
На днях Чонгук встретился и с Хосоком. Тот ничего не выражал, только неприязнь, но после взгляд смягчил, когда за спиной показалась принцесса. Он ее помнит такой милой и светлой, что ненавистный феодал падал на второй план.
Разговор был неприятным.
Если Сегун одержит победу между восставшими кланами, то Хосок запишет имя Тэхена в договоре о политической безопасности, такой же, какая есть и у него.
Если Сегун проиграет… Чонгук самолично прикончит весь клан Токугава, и Хосок встанет на его место.
Они пожали руку, и Наноко подтвердит это решение на сегунатском уровне.
Наступил суровый февраль, короткий месяц, но такой беспощадный. За окном сильная метель, и даже теплый чай, принесенный слугой, не мог его согреть. Рана на животе затянулась, но продолжала болеть. Тэхён взглянул на самураев, что тренировались в заснеженном саду, ради своего господина и ради приказа — защищать своей жизнью его жену. Омега выдохнул, опустил голову и рассматривал свое отражение в чае. У него под глазами большие, уродливые синяки, и руки, нежные, но мозолистые, попытались скрыть глаза от ужаса.
Как ему показаться перед Чонгуком? Тело срамное и лицо худое. Пальцы в волосы зарываются, и он протяжно мычит от безысходности, как вздрагивает, когда его за плечо касаются.
Чонгук пришел. Смотрел на него невозмутимо, но искра сожаления все же была, малая, почти незаметная, как и улыбка, когда он решил погладить тэхёнову щёчку шершавым пальцем. Омега сжал губы, отворачиваясь и сутулясь, когда мужчина сел рядом. Он смотрел пристально, наблюдая, как юноша розовел от неловкости. Из губ вырвался смешок, и альфа потянулся губами к виску, целуя и провоцируя на более насыщенный румянец. На Тэхёне краснота виднелась сильнее, чем на других омегах. И она нравилась Чонгуку. Безумно.
— Прячешься, убегаешь и не даешь себя касаться. — шепчет он, прикасаясь носом к волосам.
Тэхён не отвечает, только сильнее зажимается, всё по-прежнему боясь посмотреть в глаза, но на ласку реагирует, скучает.
— Пойдем, я покажу тебе свои стихи? У меня их много… — он поцеловал его в щеку и отдалился, наблюдая, как омега сжимает пальцы на руках и смотрит себе в ноги. — Все о тебе.
Тэхён кивает головой и встает под пристальный, но нежный взгляд. Чонгук даже улыбается, когда ловит глаза, моментально прячущиеся. Он разворачивается, протягивает руку, в которую неуверенно кладут собственную и ведет юношу на второй этаж, поднимаясь по лестнице и показывая, где находится его тайник. Комната небольшая, только стол с бумагами и пол в чернилах. Он говорит омеге сесть на подушку, а сам стоит в ожидании, и когда Тэхён неловко присаживается, ему вручают стопку. Сам мужчина присаживается рядом, обнимает его и рассматривает свои стихи через плечо.
— Читай. — он обнял его ладони своими теплыми и поцеловал, ощущая, как пальцы у омеги мелко подрагивают
Тэхён читал и растворялся в теплоте мужской. Его гладили, целовали и нежно шептали в такт его голоса стихи — страстные, о любви и красоте. Ким тихо выдохнул, прикрыв глаза, и, сам того не замечая, погрузился в ласку, но голос мужчины его отрезвил.
— Почему убегаешь? — тело в объятиях дрогнуло. — Молчишь и ходишь тихо уже вторую неделю. Не позволяешь касаться тебя, но я ведь вижу, как тебе хочется. Зачем себе не позволяешь? — Небольшая пауза, а затем слова, доющие Чонгук очень тяжело: — Ты… влюбился в другого?
Тэхён резко поворачивает голову в сторону, встречаясь с глазами, которые слышать ответ и вовсе не хотят.
— Может, ты устал от меня? Может, все из-за того, что я не дома и тебе одиноко? Но… ты тоже, иногда не дома…
— Чонгук…
— Если разлюбил скажи. — Может, слова и были смелыми, но руки стиснули омегу к себе сильнее, боясь услышать, что в своих раздумьях он прав.
— Нет, Чонгук, я не разлюбил тебя. Просто… сейчас нам тяжело.
Услышав ответ он облегченно выдохнул, положил лоб на плечо и погладил живот пальцами, прошептал в лопатки, с небольшой улыбкой:
— Да… нам тяжело. — он поднял голову, поцеловав в ушко, затем в щеку и уже, когда Тэхен, слегка повернулся, накрыл его губы своими.
Пальцы, что лежали на животе, игриво спустились ниже, заставляя Тэхена сжаться и сглотнуть.
От шепота он и вовсе растерялся:
— Может тогда… займемся сексом? Сблизимся... Почувствуем облегчение?
Пальцы невесомо коснулись раны, и губы сжались в тонкую полоску, а тело рефлекторно потянулось вперед, из-за чего Чонгук подумал не о том. Альфа расстроился, что ответ на его вопрос так и не последовал, но не стал терять надежду хоть на какие-то прикосновения. Усыпал омегу нежными поцелуями, пропитанными тоской.
Хриплый голос прозвучал под ухом:
— Ты любишь его? И поэтому не хочешь…
Тэхён скулить готов и выть от своей собственной беспомощности. Он хватает грубую ладонь мужчины и прижимает к себе, где стучит его сердце, спиной прижимается к теплой груди, ощущая и чужое сердцебиение.
— Я люблю тебя. И давай займемся сексом. — выдыхает он, скрещивая их пальцы. — Просто каша в голове…
Голос у омеги тихий, уставший, но Чонгук, что прижимает его к себе, радуется. Начинает интенсивнее чмокать его в щеку, шею, переворачивает Тэхена за ноги, положив на свои колени, и улыбается. Его улыбка теплая, она не пугает, а наоборот, только облегчает тэхёнову душу, который тянет руки к щекам и накрывает, слегка поглаживая. Чонгук такой счастливый, что его омега позволяет к себе прикасаться и сам касается, так еще и так охотно. Целует. Его губы искусанные, но всё попрежнему мягкие, теплые и сладкие. Чонгук их стягивает зубами и языком ласкает напористо, агрессивно, из-за чего юноша ерзает, пытаясь успокоить своего альфу. Цепляется за ворот хаори, мычит в поцелуй, ощущая, как теплота рук, скользит по бедрам, ощупывая мягкость.
— Чонгук… — с характерными звуком, отстраняясь от поцелуя, Тэхен заглядывает в его потемневшие глаза от желания. — Не здесь…
— Почему?
Ничего иного Тэхён придумать не смог:
— Не хочу на полу…
Чонгук спорить не стал, подхватил его на руки, заставляя издать внезапный стон, спрятавший резкую боль.
Улыбка растянулась, заглядывая в шумный берег, и, не сдержавшись, мужчина вновь клюнул в губы, вызывая у омеги мурашки и приятную дрожь. Его мягко кладут на футон, оглаживают бедра, тянут к себе, стискивают, и прикусывают язык от резкого движения и того, насколько тепло возле паха. Чонгук снимает с себя хаори — совершенно показушно, и наклоняется к омеге, который наблюдает за оголившим телом.
— Потрогай. — Он взял его ладонь, приближая к груди, и накрыл, где бьется сердце. Стучит так звонко: — Это оно тебя так любит.
— Смущаешь. Совсем дурость говоришь…
Чонгук брови поднимает:
— Дурость? — и улыбается, сжимая ладонь сильнее, в тиски, когда та пытается вырваться, дабы ее не повели куда подальше, например, вниз, по рельефу тела, к штанам, ныряя и накрывая уже вставший и твердый член. — В моих штанах еще та дурость, жемчужинка.
Тэхен задохнулся. Его ладонью водили по горячей плоти, он чувствовал выступающие венки, в конце концов и то, как намок его альфа, всего лишь от одного желания и терпения.
Чонгук прикусывает губу, задерживает стон, и опускает взгляд на красные щечки, что наблюдают за движениями в чужих штанах.
— Хочешь взять в рот?
Не задумываясь:
— Хочу.
И ползет к штанам, с двух сторон накрывает мощные бедра альфы, который сидит перед ним на коленях, и накрывает мягкую макушку, подбадривая. Тэхён стаскивает штаны до колен и берет в руку истекающий член, а затем накрывает головку губами, посасывая вкус мужчины, который сверху мычит и гладит его ушко. Тэхён старается, скользит языком и поднимает глаза, до жути влажные, будто залив на берегу. Чонгук кивает, стонет, как ему хорошо, что омега ласкает его ртом, старается погрузить орган полностью, упираясь теплой головкой в горло.
Омега оттягивает время, усердно лижет и доводит альфу до оргазма, пока его самого не кладут на постель. Дышат часто, оглаживают плечи и целуют в губы. Затем руками спускаются к тонкой хаори, собираясь его раздеть. Тэхён зашевелился, прекращая движение.
— Стой. Давай спиной.
Чонгук выгнул бровь, но кивнул, приподнимаясь и наблюдая, как омега переворачивается к нему спиной и встает на колени, упираясь на руки, поднимая попу и прогибаясь в пояснице.
Он накрывает ягодицы ладонью, массирует их, дразнит омегу, который ждет, когда к нему прикоснуться, ибо все штаны уже мокрые. С него стягивают ткань, оголяют кожу и тянутся ягодицы в разные стороны, раскрывая мокрую дырочку.
Урчит.
— Такой красивый. И пахнешь вкусно. — он пальцем касается ануса, вводит палец вовнутрь и слышит, как омега поскуливает от ощущения. — Как в течку пахнешь. Сладко, желанно. Так и хочешь, чтобы я тебя трахнул? Хочешь?
Тэхён от пальцев мало что соображает, особенно, когда в него вставляют два и так настойчиво, что он еле держит свое тельце.
— Хочу-хочу, Чонгук, очень хочу. — и стонет, когда, с характером хлюпким звуком, мужчина вытаскивает пальцы и постукивает членом об попу, собираясь вставить.
Он накрывает его спину собою и входит постепенно. Целует омегу в шею, гладит талию и слушает, как скулят от чувства наполености. Хаори слегка задирается. Берут его за талию слишком грубо, и Тэхён чувствует боль, вымученно стонет, уже ощущая неприятное покалывание в теле, а не терзание. Чонгук вбивается в него, не зная, что омеге больно. Он падает на футон, прикасаясь к животу, и ощущает кровь. Его бедра подбрасывают, в него входят интенсивнее, пытаются расцеловать лопатки, шепчут о том, как любят, когда тому, кого любят, очень больно. По щекам текут слезы, стоны без удовольствия, они похожи на скулеж и всхлипы. Держаться на коленях стало труднее, Чонгук это понимает и сам держит его, продолжая и не замечая, как Тэхён выдохся.
Чонгук изливается и падает на бок, приобнимая омегу, зарываясь носом в волосы. Тэхён дышит часто, вымученно смотрит на рану и прикрывает глаза, ощущая, как его целуют и медленно ведут ладонью к паху, собираясь довести омегу до оргазма, но тот перехватывает ладонь и привстает. Не оборачивается на мужчину, говорит шепотом, что хочет воды, что ему было хорошо и что он пойдет один. Чонгук ничего не понял.
Идет он по коридору почти голым, прикрывая срамоту одним хаори. Рукою касается открывшейся раны и идет до комнаты, параллельно хватая слугу, что напуганно глядит на омегу. Тот приказывает принести кувшин с водой, скрывается за дверью, падает на колени, ищет иголку с ниткой, вытаскивает нити из раны, с болью шипит и собирается зашивать себя самостоятельно. Голова у него идет кругом и он вздрагивает, когда дверь открывают и оставляют воду. Тэхен выдыхает. Пьет обезболивающее и вытирает пот со лба. Затем, приходит в себя и покрывается румянцем, ощущая себя голым, и слава богу, что его видела только омега.
Тэхён собирался вернуться и приласкать мужа, но того не оказалось в комнате и даже во всем дворце…
***
Ночь была густой и тяжёлой. В покоях сёгуна горела лишь одна лампа, её свет выхватывал резкие черты лица и холод в глазах.
Стол перевернулся, выдох был глубже и темнота в глазах все мрачнела. Чонгук стоял совершенно спокойным, наблюдая, как Хидета истерит и рушит свою спальню.
— Уроды. Ублюдки, сволочи…а…
Хидета хватал книги, бумаги и другую иную вещь, ломал ее, разрушал, как и собственно, свои нервы, от грядущей войны.
Он приказывал и плевался:
— Тащи своих самураев. — Сёгун усмехнулся, но в этой усмешке сквозило раздражение. Он поправил рукою челку, что лезла в глаза. — И завтра перебей всех, кто хочет моей головы.
— И к чему это привело?
В комнате стало тихо настолько, что слышно было, как трещит фитиль лампы. Сегун оскалился, его раздражал Чонгук, до скрежета зубов, но никого, кто мог бы слепо надеется, что эта мнимая власть «феодала» дает ему статус и свободу, нет. Да и воина… лучше не найдешь.
— Не слишком ли дерзок твой тон? — голос мрачнеет. — Чонгук. Соберись и устрой резню всех кланов, что решили, мол, моя голова станет хорошим украшением их ворот. — он усмехнулся: — И знаешь, что самое забавное? Они действуют быстрее, чем ты.
— Я понял.
Сегуна это порадовало, он улыбнулся шире, и даже похлопал мужчину по плечу. С издевкой приглашая на чайную церемонию, из-за которой у Чонгук появились жилки. Их чайная церемония всегда заканчивалась убийством невинных, но отказаться он не смог.
***
Возвращаться домой не хотелось, но увидеть его очень. Только не таким: тоскливым, болезненным, измученным. Чонгук корит себя, думает, что дело в нём, что он совершает ошибки, которых сам не понимает. Смотрит на свои руки, на мозоли, стёртые рукоятью и бесконечными тренировками, и осознаёт: эти руки губят не только врагов.
Он выдыхает, стоя в собственном саду, слушая тихие разговоры самураев о грязи, о похоти, об омегах, которых берут без спроса и любят без уважения. Слова липнут к коже. Разум мутнеет. Он сжимает кулаки и заходит во дворец.
Тэхён готовился ко сну, уверенный, что этой ночью будет один. Услышав, как распахнулась дверь, омега обернулся и улыбнулся, но эта улыбка сразу сошла с лица.
Чонгук произнёс холодно:
— Встань.
Тэхен поднялся неспешно, не понимая, чего от него хотят.
— Подойди.
Когда он приблизился, Чонгук накрыл ладонью его щёку, рассматривая лицо.
Красивое. Пугливое.
Глаза его мечутся по грубым чертам, пытаясь прочитать настроение, и вдруг омега понимает, что Чонгук пьян. От него тянет саке и чем то тяжёлым, горьким.
Чонгук наклоняется, целует шею, грубо запрокидывая подбородок вверх. Губы скользят по коже, задерживаются там, где запах особенно яркий, и зубы прихватывают тонкую кожу.
Тэхён толкает его в грудь, но запястья перехватывают с силой, удерживают.
— Снова не хочешь? — голос хриплый, обвиняющий.
Тэхен сглатывает.
— Почему ты…
Ему не дают договорить. Его притягивают ближе, губы жадно прижимаются к его губам. В висках пульсирует. Рука скользит по спине вниз, цепко, собственнически.
— Почему пьян? Так сильно волнует? — Чонгук усмехается с издевкой.
Пальцы цепляются за ткань лёгких штанов, стягивают их вниз. Тэхен дёргается, пытается вырваться, применяет силу, отталкивает его. Боль под рёбрами вспыхивает, рана, нанесённая тем самым человеком, снова напоминает о себе.
Лицо Чонгука мрачнеет, вспоминает не те слова, услышанные Сегуном, Хосоком и теми, кто работает на него. Он отпускает его резко.
Тэхен отходит на шаг, шумно сглатывает, прижимая ладонь к животу почти незаметно.
Тишина становится тяжёлой.
— Ты отворачиваешься от меня, — произносит Чонгук глухо. — Думаешь, я не вижу?
Он делает шаг вперёд, и Тэхен невольно отступает.
— Есть кто-то? — в голосе не ярость. Почти страх. — Скажи мне.
Тэхен качает головой, но молчит. Он не может сказать правду. Не может признаться, что тот самый ниндзя, которого Чонгук ранил, это он. Что каждую ночь он уходит не к другому мужчине, а к чужой жизни. Видит своими глазами, каким может быть альфа: суровым, бесчувственным и, правда говоря, внушающим страх.
— Молчишь. — он тяжело вздыхает, даже, разочаровано. — Я устал. С меня хватит, Тэхен. Я убью его.
Тэхен подходит к альфе, губы раскрываются, ведь он не хочет, чтобы кто-то пострадал:
— Кого?
— Хосока.
Тэхён крепко схватил его за руку и не отпускал, не позволяя сделать ни шагу:
— С ума сошел? Причем здесь он… — омега хотел продолжить, но его заткнули:
— Ты посмотри, как переживаешь. — Чонгук резко сжал его плечи, заставляя поёжиться, поднять глаза и растерянно взглянуть. Он его трясет. — Ты к нему уйдешь? — он истерично усмехнулся. — Уйдешь ведь… и ноги раздвинешь. Раздвинешь ведь?
Тэхён расстраивается и злится, брови хмурит, взгляд темнеет, пытается вырваться, но Чонгук повышает голос и предупреждает:
— Не вырывайся.
Тэхён чувствует, как пальцы вдавливаются в кожу. Дышать трудно. Комната вновь тяжелеет, душно и так страшно, ведь на него давят не только силой, но и запахом… Густым, горьким цитрусом.
— Мне больно.
— Мне тоже больно, что мой омега ходит налево. Ты ведь к нему убегаешь, когда тебя нет?
Тэхен стягивает чужую ладонь с плеча и шипит:
— С чего ты взял, что я сплю с Хосоком? К чему такая ревность к моему другу? — он сжимает губы.
— Да потому что он любит тебя. Подумай, почему я ревную.
Тэхен теряется:
— Любит?
И Чонгук думает не о том. Отпускает его плечо, смотрит печально, расстраивается от увиденной реакции и разворачивается, собираясь уйти, но Тэхен его ловит.
— Любит и что? У меня уже есть альфа, которого я люблю. — говорит он отчаянно, пытаясь не потерять Чонгука, который теперь уже молчит. — Я не ухожу к нему и к другим альфам тоже. Я к Руне хожу… помогаю омегам. — пальцы трясутся от переживания и лжи. Он даже не решается взять и обнять мужчину со спины. Долго думает, но все же, утыкается между лопаток, дрожит, как осиный лист, зажмурив глаза и шепчет: — Правда… Мне не нужны другие. Я тебя полюбил. Никогда не любил. И полюбил. — Чонгук накрывает пальцы, что покоились на его животе. — Пожалуйста, доверяй мне. Нам просто тяжело, помнишь? Раз тяжело… то нужно быть рядом? Я рядом, даже если ты на другом конце. Я всегда рядом. — он поднимает ладонь к груди, где бьется сердце. — Здесь. Ты у меня здесь всегда рядом.
Чонгук вздыхает слишком тяжело и уставше, разворачивается к юноше, что порозовел щеками от слез и смотрел на него глазами полные переживания.
— Я снова обижаю тебя. — и сам он, смягчается, трезвеет. Шершавые подушечки пальцев ловят слезки.
— Нет… — он всхлипнул, прижимаясь к альфе, пытаясь найти в нем тепло и все же защиту. — Я виноват, что ты так думаешь обо мне.
Чонгук обнимает его, прижимая к своему плечу, поглаживая макушку, слушает:
— Мне просто тоже очень тяжело.
Чонгук ловит его, оседая вместе с ним на татаме, успокаивает, и сам тяжело вдыхает, ощущая, насколько им сложно.
— Ты только не уходи. — шепчет он почти неразборчиво. — Я ведь правда до тебя никого так сильно… — всхлипнул. — Так сильно не любил.
— Тише-тише, жемчужинка… — Чонгук пытается ухватить омежье тело, чтобы так сильно не дрожало от чувств и усталости. — Ох… mi luna, моя жемчужина, — он целует его в висок, ощущая соленный вкус. — мой мальчик, все хорошо, я дурак, боюсь думать, что тебя у меня не станет. — и сжал его плечи, мягко губами проходясь по теплой коже. — Забудь, прошу, забудь все что я наговорил. Вранье. Я трусливый и слабый.
Тэхена мягко кладут на футон и также целуют ладони, потягиваясь к щеке, рассматривая, как омега глотает воздух после небольших эмоций и горячих слез. Красный, сонный и такой разбитый, просит у Чонгука поцелуев, теплых касаний к телу, в конце концов, ласки. Нежной.
Язык и правда ласкал нежно, медленно и аккуратно, пальцы поглаживали волосы, ушко, коленка раздвинула ноги, по которым стягивали штаны, оставляя Тэхена наполовину нагим. Лампу потушили, комната стала более интимной, даже шепот омеги вызывал неподдельные мурашки.
— Возьми меня. Не силой, не больно…
Чонгук в темноте кивает и касается его:
— Возьму.
Целует, ласкает, слушает тихие стоны, наполненные любовью, заботится о нем и прижимает к себе.