14 июня.
Она пришла, когда я настраивал шейные позвонки у новой латунной горлицы. Без стука, разумеется. Олив вообще не понимает, что такое личные границы. Просто толкнула тяжелую дверь моей мастерской и замерла на пороге, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.
В подвале стоял жуткий дубак. Я методично, сантиметр за сантиметром, подгонял пинцетом латунные шарниры — работа требовала абсолютной точности, и холод только злил. Олив заметила это сразу. Она ничего не сказала, просто подошла ближе, обогнула стол с банками и села на мой перевернутый ящик из-под угля. Села и спрятала руки за спиной.
Мы молчали минут десять. Я продолжал уверенно орудовать инструментами, крепко удерживая мелкие детали, хотя периферийным зрением постоянно ловил её силуэт. От присутствия Олив в мастерской всегда всё меняется. Воздух становится гуще, начинает пахнуть сухой травой, каленым железом и чем-то сладким. Настоящее стихийное бедствие, а не девчонка.
— У тебя тут мрачно, Енох, — тихо сказала она, разглядывая ряды глиняных слепков на полках. — И пахнет… подземельем.
— Кому не нравится, тех я сюда не приглашаю, — огрызнулся я, аккуратно затягивая очередной крошечный винт на крыле птицы.
Олив только вздохнула. Она медленно подняла руки и положила ладони на край моего верстака — прямо на толстый слой древесной стружки и серой пыли. Из-под её пальцев тут же побежало мягкое, ровное тепло. Пыль на столе не вспыхнула, нет, но латунные детали, разложенные на сукне, мгновенно покрылись каплями конденсата и заблестели. По комнате разлился такой уютный, золотистый свет, что тени по углам перестали казаться зловещими. Они просто стали мягкими.
Я бросил короткий взгляд на её пальцы. Они были чуть покрасневшими от холода, но изнутри них шло это чертово солнце. Мои куклы оживают от злости и чужих сердец, а Олив… она греет этот мир просто потому, что сидит на грязном ящике в моем подвале.
Завершив последний узел на горлице, я отложил пинцет в сторону. Мой взгляд встретился с её. Она улыбнулась. Я наклонился и точным движением выдвинул самый нижний ящик верстака, куда я складываю странные детали, которые выглядят как аксессуары для моих творений. Я взял механический маленький цветок и положил на латунную горлицу. Затем, вновь поднял взгляд на Олив и пододвинул мое творение ближе к ней.
— На, держи, — я указал рукой на свое творение. — Забирай и иди наверх, ты мешаешь мне работать.
Олив удивленно моргнула своими огромными глазами и осторожно взяла в свои руки горлицу. Я возился с этим три ночи подряд, пока все спали. Внутри не было мертвых органов — только тончайшие пружины из часовой стали и прочего. Просто чтобы при одном нажатии, создание ожило.
Как только тепло её рук коснулось металла и надавила на пружинку, горлица ожила. Медленно зашевелились крылья и существо оторвалось от её рук, словно пыталось взлететь, но вновь упало ей в руки и просто двигало крыльями и головой.
Олив затаила дыхание. Её лицо озарилось такой глупой, восторженной улыбкой, что мне на секунду стало не по себе.
— Енох… Она живая?
— Металл не бывает живым, Аброхолос, — буркнул я, методично раскладывая инструменты по своим местам и беря в руки напильник. — Обычная термомеханика. Сплав расширяется от твоего жара, пружина распрямляется. Давление приводит механизм в жизнь. Физика за шестой класс.
Она не обиделась. Она поднялась, бережно прижимая механическое существо к груди, и тихонько пошла к выходу. У самой двери она обернулась и прошептала:
— Спасибо, Енох. У тебя самые добрые руки в этом доме.
Чушь какая. Добрые руки. Я ими трупы препарирую.
Она ушла, закрыв за собой дверь, а я остался стоять у верстака, уверенно и спокойно зачищая напильником края новой заготовки. В мастерской снова стало темно и жутко холодно. Но на краю стола, там, где лежали её ладони, осталось чистое, выжженное от пыли пятно. И оно оставалось теплым еще очень, очень долго.