[13: УХОДЯ В НЕБЫТИЕ]/2

Каждый раз, когда Малкольм сидел в кабинете доктора Карен Рюсаки, он надеялся, что это случится в последний раз.

Дело было не в самой Карен. Карен была другом более десяти лет и лучшим, черт возьми, штатным психологом в полиции Балтимора. Она знала его так, как мало кто другой, — знала, когда надавить на него, а когда нет, знала все старые жесткие, уродливые узлы боли внутри него, чтобы ему не приходилось каждый раз разматывать и раскручивать их перед незнакомцем.

Но в этом и была часть проблемы. Карен знала его.

Знала все, что он хотел забыть, и не только призраков жертв убийств, преследовавших его, травму и стресс работы.

И каждый раз, когда ему приходилось возвращаться сюда, это было потому, что кто-то еще умер настолько ужасным образом, что оставил еще один шрам на его психике.

Каждый раз, когда ему приходилось возвращаться сюда, это открывало старые раны.

Он развалился на кушетке, сложив руки на животе, уставившись в потолок; она была лишь смутным силуэтом на периферии, подтянутая и аккуратная, с блокнотом на коленях и седеющими черными волосами, убранными в пучок. Ее мягкая, понимающая улыбка звучала в голосе, когда она сказала:

— Малкольм. Рада наконец тебя видеть.

— Ты угрожала меня отстранить.

— Я использую средства, доступные мне. — Она усмехнулась. — Я вижу, ты все еще предпочитаешь кушетку.

— Я устал. Это позволяет мне вздремнуть, пока ты бубнишь.

— Ты знаешь, я никогда не бубню. И ты знаешь, что твои защитные колкости на меня не действуют. — Легкое царапанье ручки. — Давно не виделись.

— Давно.

— Твой новый напарник интересен.

Малкольм напрягся. Почему она начала с Сон Чжэ?

— Если под «интересным» ты имеешь в виду, что он заставит остатки моих волос поседеть, то да.

— Правда? — Снова царапанье, ручка движется по странице. — Значит, он тебя раздражает. Почему?

— Он просто такой… — Малкольм разжал руки и беспомощно прожестикулировал. — Такой.

— Понимаю.

— Не надо. — Он знал этот спокойный, нейтральный тон. — Ненавижу, когда меня анализируют.

— Я прекрасно это знаю. Как ты думаешь, почему я угрожаю тебе, чтобы затащить сюда?

— Это твоя работа. А его — нет. И он постоянно это делает.

— Он бывший сотрудник ОПА, — мягко заметила она.

— Должен же быть какой-то гребаный выключатель.

— Это настоящая причина, почему он тебя беспокоит?

Нет, подумал Малкольм, но, боже, он не мог говорить об этом с ней. Не мог говорить о том, как сжимал в кулаке волосы того хорошенького пианиста и гадал, будет ли Сон Чжэ так же задыхаться, если Малкольм потянет его за волосы достаточно сильно, чтобы заставить его дрожать, чтобы его рот стал мягким для голодного, жадного поцелуя.

— Ты вызвала меня сюда не для того, чтобы говорить о нем, — сказал он.

— Нет, — ответила Карен. — Но он, знаешь ли, очень напоминает мне тебя. Или, по крайней мере, тебя десятилетней давности. Такой серьезный. Такой решительный и желающий нести всё на своих плечах.

— Это было десять лет назад.

— А это сейчас. — Легкий шелест бумаги. Малкольм откинул голову достаточно, чтобы видеть вверх ногами, как она отложила блокнот на маленький столик, и внезапно она стала Карен, а не доктором Рюсаки, глядя на него глазами, темными от тепла. — И я беспокоюсь о тебе сейчас, Малкольм. Очевидно, дело Парка должно было повлиять на тебя.

— Оно… — Его горло сжалось. — Оставило меня немного уязвимым, да. Лица тех мертвых парней, та жуткая резня, которую эта девушка из них устроила. — Малкольм содрогнулся. — Мы всё время это видим. Насколько фанатичны люди. Но когда они находят такие способы выразить это, это… это извращенное изображение ненависти как любви… — Он содрогнулся. Он не мог перестать видеть лицо Нейтана Макаллистера, тот жуткий, разбитый взгляд в его глазах, который говорил, что даже если он выжил, то уже никогда не будет в порядке. — Это ломает меня, немного. И мне противно от себя, что мне было жаль её.

— Кого?

— Сару, — сказал он. — Преступницу. Она убила кучу квир-парней, а я беспокоюсь о ней? — Он рассмеялся над собой, но это был скребущий и болезненный смех, словно он глотал сырой гравий. — Я должен ненавидеть её. Всем своим существом. Но она просто девушка, и она провалилась сквозь щели. Кто-то должен был лучше заботиться о ней. Кто-то поступил с ней неправильно.

— Забота о её благополучии не означает, что ты перестал заботиться о тех, кому она причинила боль. Дело не в выборе стороны. Ты можешь заботиться и о тех, и о других.

— Могу?

— Почему ты чувствуешь, что тебе не позволено отделять ненависть к её поступкам от сострадания к ней как к личности?

— Потому что она как личность убила четверых квир-парней и травмировала ещё одного на всю жизнь из-за какой-то больной одержимости! — вспылил Малкольм, не в силах сдержать рычания, затем взял себя в руки, сглотнул, сделал несколько глубоких вдохов и закрыл глаза. — Извини. Извини.

Карен помолчала несколько мгновений, затем мягко сказала:

— Ты редко позволяешь мне видеть свой темперамент таким, Малкольм.

— Ты не можешь не… — Он беспомощно замялся, затем щелкнул пальцами. — Этого.

— М?

— Твоего психотерапевтического голоса, которым ты произносишь мое имя через каждые два слова и пытаешься заставить меня чувствовать себя замеченным и услышанным. — Проворчал он. — Ты знаешь, как я это ненавижу.

Она усмехнулась.

— Знаю. Извини. Это профессиональная деформация.

Малкольм приподнялся на одном локте, поворачиваясь к ней лицом.

— Мы закончили? Этого достаточно, чтобы меня оправдать?

— Думаю, если бы я тебя отстранила, ты бы всё равно меня проигнорировал. — Она смотрела на него проницательно, но не недобро. — Ты не чувствуешь себя в своей тарелке, пока не займешься делом, правда?

— Это не дает мне скучать.

— Почему ты так отчаянно пытаешься быть занятым?

— Наводящие вопросы ничем не лучше психотерапевтического голоса. — Он опустил ноги и встал, потянувшись за пиджаком, перекинутым через подлокотник кушетки. — Я закончил.

Она вздохнула, но сказала:

— Хорошо. Раз ты так хочешь.

Он накинул пиджак, поправил его, одернул галстук и направился к двери. Она опередила его, встала и открыла дверь, глядя на него снизу вверх с маленькой, задумчивой улыбкой, которая, казалось, прощала всё, даже его угрюмость.

Малкольм остановился, вцепившись в дверной косяк, посмотрел на неё сверху вниз, затем грубо выдохнул.

— Карен…

— Да?

— Спасибо, — выдавил он. — Я знаю, что я трудный. Но спасибо за заботу. Даже если это твоя работа.

— Это не только моя работа. После стольких лет я хотела бы думать, что мы друзья, Малкольм.

— Да, — сказал он. — Так и есть.

— Могу я спросить тебя кое о чём?

— Да? — настороженно ответил он.

— Ты слышал что-нибудь от Габриэль в последнее время?

Малкольм чуть не вздрогнул. Дверной косяк впился ему в ладонь и кончики пальцев, когда его хватка усилилась.

— …на прошлой неделе. — Его взгляд упал на носки туфель. — Она увидела дело в новостях. Думаю, репортеры с того убийства в кампусе засняли меня и показали краем кадра, или что-то в этом роде. Она волновалась.

— И как она? — Мягко, прощупывающе, но Карен, казалось, всегда знала, как прикоснуться к этим старым ранам так, чтобы он истек кровью.

— Она… — Он проглотил комок в горле. — Она думает о том, чтобы вернуться в Балтимор. Но она жива. Она находит свой путь. Это хорошая вещь.

— А ты, значит?

— Я что?

— Живешь? Находишь свой путь?

Это был вопрос века, не так ли?

— Я пытаюсь, — признал он, и Карен слегка улыбнулась, тепло, с пониманием, с сочувствием.

— И что ты чувствуешь по поводу того, что твоя бывшая жена возвращается сюда? По поводу того, что она может снова стать частью твоей жизни?

— Не знаю, — признал он. — Я забочусь о ней. Мы друзья. Но мне кажется, порознь мы смогли собрать свою жизнь заново и создать что-то после… — Черт. После стольких лет он должен был просто взять и сказать это. Закончить предложение, не чувствуя, что каждое слово — копье, вонзающееся в его сердце. — После…

Теплая, гладкая рука Карен легко легла ему на руку: якорь, твердая точка человеческого тепла, которая вытащила его из прошлого.

— Тебе не нужно этого говорить, Малкольм. Я знаю. Всё в порядке.

— …да. — Черт, глаза защипало. Он резко втянул воздух, потер костяшки пальцев о них. — Но когда она снова будет здесь… я не хочу быть причиной того, что она потеряет то, над чем работала, чтобы восстановиться.

— А то, над чем ты работал, чтобы восстановиться?

— Я не… — Он чувствовал себя опустошенным, пустым. — Я не знаю.

— Тебе стоит подумать об этом.

— Да. Стоит. — Но не сейчас. Он не мог оставаться здесь для этого разговора сейчас, не мог вынести еще минуты этого. Он оторвал пальцы от мертвой хватки на дверном косяке и поправил пиджак. — Мне тоже пора домой. Поздно. Я задерживаю тебя здесь, а ты…

— …иду домой к кошке и тихой квартире. Всё в порядке. Мои птенцы вылетели из гнезда, Дай в колледже. Дома меня ждет только бокал вина и несколько безвкусных романтических комедий.

— Как дела с твоим старшим? Он всё еще…?

— Он всё еще… всё. — Ее лицо на мгновение омрачилось, прежде чем просияло смелой улыбкой. — Коу… проблемный. И самая трудная часть работы психотерапевтом и родителем — это желание исправить своих детей, но понимание того, что я ничего не могу для них сделать, чего они не хотят для самих себя.

Малкольм выдавил улыбку и сжал ее плечо, мягко.

— Надеюсь, у него всё наладится.

— Я тоже. — Ее рука поднялась, чтобы накрыть его, тепло сжала на мгновение, затем отпустила. — Спасибо, Малкольм. Хорошего вечера.

— Спокойной ночи, Карен, — сказал Малкольм.

Затем скользнул в коридор и покинул мавзолей своих воспоминаний.

Сон Чжэ смотрел на глянцевую фотографию, пытаясь расшифровать послание, скрытое в единственной букве, начертанной кровью на бледных обоях.

V.

Это не должно было ничего значить, но она была выведена кровью на стене у места преступления другой рукой, не той, что оставила первоначальные кровавые пятна. Палец, оставивший эти отметины, был немного толще того, который в панике размазал кровавые полосы — того судорожного шага, когда Лилиенна Веллингтон отшатнулась от места преступления. Кто-то вошел в номер отеля после того, как убийца ушел, но до того, как Лилиенна Веллингтон прибыла, и намеренно использовал кровь жертвы, чтобы нарисовать эту V на стене.

Эта V была на записях наблюдения до того, как рука Лилиенны вообще оставила свой след.

Вопрос был в том, кто её оставил.

Тот же вопрос он задавал себе на месте убийства Демаркуса Шей в кампусе Университета Мэриленда, когда кто-то использовал кровь жертвы, чтобы нарисовать O на мощёной передней колоннаде здания, где было найдено тело. O могла оставить Сара Саттерли.

Но Сара Саттерли находилась под психиатрическим наблюдением.

Она не могла оставить V.

Сон Чжэ поднял цветную глянцевую фотографию, которую достал из принтера, и задержал на ней взгляд.

Затем прикрепил её справа от фотографии с O и отступил на шаг.

Его шаги эхом разносились по стенам его квартиры с бетонными и кирпичными стенами, поднимаясь к открытым балкам потолка; здесь почти не было мебели, чтобы поймать и поглотить звук. Он уставился на буквы рядом друг с другом, ища их значение. Какое-то послание. Что угодно.

O. V.

Что они означали вместе?

Они вообще что-то означали?

Может, это и не буквы. Может, ему всё это мерещится, и это просто случайные узоры крови или какой-то другой несчастный случай из-за того, что место преступления загрязнили несколько человек.

Но эти движения были слишком намеренными, эти формы настолько четкими, что он мог почти провести по ним графологическую экспертизу, прослеживая изгибы и завитки, чтобы создать профиль хаотичной личности, смех, прячущийся в пересечении линий, и тонкое удовольствие в изгибе O. Сон Чжэ прижал костяшки пальцев к губам.

— Что ты пытаешься мне сказать? — прошептал он. — Что ты пытаешься сказать?

С грохотом и дребезжанием с его пожарной лестницы донесся звук — словно кто-то бежал, перебирая ногами. Он резко развернулся, напрягся, вглядываясь в длинную низкую линию окон, затем быстрыми шагами пересек комнату и рывком открыл окно, высовываясь наружу, чтобы вдохнуть странный бетонно-выхлопной запах ночного города. Он посмотрел на улицу внизу, затем откинул голову, глядя на пожарные лестницы выше.

Никого.

Никого, кто мог бы издать этот звук. Ничего, кроме ветра, скользящего шелковыми пальцами по его щекам, и звуков движения вдалеке, шума жизни на одиноких улицах.

Может, это была кошка, скачущая по металлической решетке.

Но когда он откинулся назад, в здание, и закрыл окно, его не покидало отчетливое ощущение, что за ним наблюдают.