[13: РЕВУЩИЕ ПРИЛИВЫ]

Уже второй раз рассветало, когда они вышли из закусочной. Едва заметный проблеск света касался горизонта, зажигая свечу на самом краю мира, но для Малкольма это было не столько началом нового дня, сколько отсчетом до следующего трупа.

Если убийца наращивал темп, собирая части тел, то он ударит снова. Скоро. Следовало удвоить охрану каждого из бывших парней Макаллистера вдобавок к охране самого Макаллистера.

Он обдумывал это по дороге обратно в управление. Само собой подразумевалось, что им с Юном нужно встретиться в офисе, просмотреть улики, разработать план. Контакты с лицами, представляющими интерес, вероятно, лучше ограничить, потому что любой вопрос или утечка информации могут дойти до убийцы через социальные круги этих людей.

Ему также придется найти родителей Закари Уэстона. До того, как история выйдет в свет, а учитывая, что ищейки уже рыщут по следу предыдущего убийства, у них вряд ли будет много времени, прежде чем это попадет в заголовки. Репортерам нужны свежие новости, пока кровь в теле еще не остыла.

— Тревор. — Он стукнул ладонью по рулю. — Что, если именно из-за Тревора они наращивают темп?

Юн вздрогнул, и Малкольм понял, что тот дремал, прислонившись к окну. Моргнув и потирая один глаз, Юн пробормотал:

— Что?

— У Тревора они не взяли часть тела. Тревор был первым. Должно быть, в нем было что-то важное, что-то уникальное. Они этого не нашли, поэтому ищут снова.

— И забирают то, что хотят, у других тел по ходу дела?

— Что-то вроде того. — Он постучал пальцами по внутреннему изгибу руля, затем покачал головой. — Нет, не то. Все еще не то. Мы упускаем что-то, что связало бы все воедино.

— Возможно, еще один разговор с Макаллистером даст ответы.

— Ага. Возможно.

Но Малкольм не был уверен.

Когда они припарковались у Центрального управления, он поднялся по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Юн не отставал. Свет в оперативном отделе был включен, когда они поднялись на этаж убийств: еще несколько ранних пташек сидели за столами, бормоча в телефоны, или изучая фото и документы, или щурясь на экраны компьютеров. Малкольм направился прямо к своему столу, но Сэйд высунулись из серверной, расположенной сбоку, через дверь с ярко-желтой табличкой

БИООПАСНОСТЬ: ВХОД ВОСПРЕЩЕН.

Или, по крайней мере, часть Сэйда высунулась. Одна длинная рука, квадратная ладонь с длинными пальцами, смуглое плечо, затем поток темно-каштановых волос, тянущийся почти до пола, и примерно половина макушки Сэйда. Они откинулись на стуле так далеко, что он балансировал на двух колесиках, выглядывая из-за дверного косяка.

— Мэл! — крикнули Сэйд. — Иди сюда. Приводи новичка.

Малкольм сменил курс. Сэйд откатились, исчезая в своем логове. Пригнувшись под переплетением гирлянд, навешанных над дверью, Малкольм буркнул Юну: «Пригнитесь» — и скользнул в хаос логова Сэйда. Повсюду гудели системные блоки. Перед ним стоял изогнутый стол, уставленный полудюжиной мониторов разных размеров. На некоторых шли процессы, которые он не мог понять, на других показывались видео в разных окнах, а один полностью занимала игра, похожая на одну из игр Сэйда. В комнате было темно, если не считать свечения экранов и ещё большего количества гирлянд ярких цветов, запутавшихся в пожароопасные сплетения вдоль верхнего края потолка. Окна были заклеены черной бумагой.

Если бы у Малкольма было настроение улыбаться, то растерянный, озадаченный взгляд Юна заставил бы его это сделать.

Сэйд развернулись на стуле, пальцы сжаты на краю сиденья между раздвинутыми бедрами, ноги в джинсах болтаются, не касаясь пола. Они прищурились, наклонившись вперед, с любопытством вглядываясь в Юна.

— Привет, новый. Я Сэйд.

Юн снова издал тот звук «тч».

— У меня есть имя.

— Лейтенант-детектив Юн, — торжественно объявили Сэйд, затем рассмеялись и указали на Юна пальцем с черным кончиком. — Я все о тебе знаю.

Брови Юна нахмурились, как грозовая туча. Малкольм зажал переносицу.

— Сосредоточься. Зачем позвал?

— О! Это. Я, — объявили Сэйд, поправив на носу маленькие черные очки библиотекарши, — приготовили вам подарки. Ну, подарок. Но вы захотите это увидеть.

— Не дразни. Я слишком устал для этого.

Бледно-карие глаза Сэйда блеснули.

— Я, — сказали они, с гордостью протягивая ему iPhone, — взломали телефон Парка. И тебе захочется увидеть историю его переписки с Макаллистером.

Малкольм взял телефон и просмотрел открытую историю текстовых сообщений. Несколько дней не было новых отправленных сообщений Макаллистеру, но несколько пришло:

это не то что ты думаешь

пож разг

говор

я все объясн

просто ответь или возьми трубку

я не хочу тебе навредить

Все они были отчаянными, отправленными с интервалом в несколько минут. Затем последнее, отправленное в пятницу вечером, примерно за три часа до убийства Парка:

да пошел ты на хрен. ты всегда был недостаточно хорош.

Тихо выругавшись, Малкольм наклонил телефон к Юну. Взгляд Юна скользил туда-сюда, его губы сжались.

— Это, я полагаю, достаточное основание для ареста.

Черт возьми. Все в Малкольме кричало, что это неверный путь, но если он проигнорирует это и хотя бы не доставит Нейтана Макаллистера на допрос, это упущение может быть использовано против них в суде.

А если он ошибается, если позволяет своим чувствам влиять на решения, он может умышленно оставить серийного убийцу на свободе.

Он сунул телефон в карман и прошел мимо Юна к двери.

— Идемте, — сказал он. — Заберем его.

Было еще достаточно темно, чтобы видеть свет в окне на верхнем этаже квартиры Макаллистера. Рассвет был золотой тенью, играющей на краю ночи, когда они припарковались у здания. Пальцы Малкольма сжались на руле Camaro, он смотрел вверх на этот квадрат света, наблюдая слабые движения теней на стене сквозь эту узкую щель в жизнь Макаллистера. Он, вероятно, встал, собираясь на занятия, не подозревая, что его ждет.

— Юн? — спросил он.

Юн поднял взгляд от того места, где он сидел, прислонившись к окну машины, пальцы легко касались губ.

— Да?

— Кто такой Нейтан Макаллистер?

— Я не уверен, что понимаю вопрос.

— Мы собираемся арестовать подозреваемого в убийстве или скорбящего мальчика?

— Вы спрашиваете так, словно это не может быть одно и то же лицо, — сказал Юн, затем открыл дверь и вышел из машины.

На этот раз Малкольм позволил Юну идти первым. У него не хватало духу стучать в эту дверь. У него не хватало духу быть тем, кого увидит сосед, открывая дверь, а затем издаст раздраженный звук и бросит на Юна злой взгляд.

— Опять вы? — усмехнулся парень.

Юн приподнял обе брови.

— Я советую вам впустить нас.

— Я советую вам...

— Не надо. — Малкольм перебил его, качая головой. — Не спорь, сынок.

Санджит нахмурился, в его глазах проступили тревога и неуверенность, прежде чем он отступил. Как только Юн шагнул внутрь, Малкольм следом, Нейтан вышел из-за перегородки, отделявшей спальню.

— Санджит? Что... — Он замер, подняв взгляд, остановился на Малкольме, затем перевел его на Юна. — О.

Юн шагнул вперед, поднимая подбородок.

— Нейтан Макаллистер? Мы доставим вам на допрос по подозрению в убийстве Тревора Мэнсона и Дэриана Парка.

— Ничего себе, — выдохнул Санджит.

Нейтан резко покачал головой, отступая.

— Вы не можете арестовать меня за то, чего я не делал! — воскликнул он. — Разве вам не нужен ордер или что-то?

— Достаточные основания, — сказал Малкольм. — Вы на социальной программе, а не на юридической. — Он достал наручники из внутреннего кармана пиджака. Нейтан напрягся, отшатнувшись; он собирался бежать, Малкольм знал это. Малкольм остановился, подняв руки. — Не сопротивляйтесь. Пожалуйста. Мы берем вас на допрос. Это не обвинительный приговор. Но если вы будете сопротивляться, нам придется добавить обвинение в сопротивлении аресту, а я этого не хочу.

Нейтан отступил еще дальше, а затем обмяк, сопротивление ушло из него, словно его позвоночник растворился, раздавленный тяжестью давления страха, разочарования, абсолютной несправедливости всего этого.

Ты не можешь этого сделать, сказал себе Малкольм. Ты не можешь позволить себе быть предвзятым, потому что тебе его жаль.

Тот, кто способен расчленить тело, способен и разыграть невинность. Но все же… 

— Спасибо, — сказал он, шагнув вперед с медленно приближаясь. — А теперь повернись. Руки за спину.

Нейтан развернулся, двигаясь какой-то усталой походкой, и повернулся спиной, уже сведя руки вместе у основания позвоночника, касаясь запястьями. Малкольм надел на него наручники и защелкнул их, пока Юн говорил поверх тишины комнаты, делая это официальным, жесткими, холодными словами, бесстрастными и ровными.

— Вы имеете право хранить молчание, — сказал Юн. — Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката и на его присутствие во время допроса.

Нейтан ничего не сказал.

Малкольм взял его за плечо и вывел из комнаты.

Парень не сопротивлялся, пока Малкольм усаживал его на заднее сиденье Camaro и пристегивал ремень. Нейтан не издал ни звука, пока Малкольм вез их обратно в Центральное управление.

Он только смотрел в окно пустым стеклянным взглядом, словно уже знал, что его дело проиграно.

И Нейтан не сопротивлялся, когда Малкольм взял его за руку и мягко повел внутрь, а Юн следовал за ними, как стервятник-хранитель в развевающемся пальто.

Оформление заняло немного времени, ведь его не задерживали официально. Нужно было пройти официальную регистрацию: расставить все точки над i, чтобы документы были в порядке, соблюсти прозрачность и оставить четкую бумажную цепочку для юридических канцеляристов.

Через десять минут или меньше Малкольм уже вел Нейтана в комнату для допросов. Проходя мимо, он поймал взгляд Сарате и поманил её — она выскользнула из кабинета во внешний коридор, откуда могла наблюдать через зеркальное стекло. Она выступала свидетелем, пока Малкольм и Юн закрыли дверь и подвели закованного в наручники мальчика к стулу у единственного стола в комнате.

Малкольм расстегнул один наручник, чтобы продеть цепочку через спинку стула, затем застегнул его снова.

Юн встал у двери, готовый в любой момент вмешаться, и наблюдал. Малкольм выдвинул стул напротив Нейтана и сел, включил диктофон, затем оперся локтями на стол.

— Назовите ваше полное имя и дату рождения для протокола.

Нейтан безжизненно смотрел на стол, даже не поднимая головы.

— Натаниэль Иезекииль Макаллистер. Четырнадцатое января тысяча девятьсот девяносто восьмого.

— Спасибо. — Малкольм сложил руки вместе. — Вы знаете, почему вы здесь?

— Вы думаете, я убил своих бывших парней.

— Вы убили?

— Нет. — Это была первая искра жизни, которую Нейтан проявил с тех пор, как наручники защелкнулись, яркая вспышка, обиженный взгляд на Малкольма, за которым последовал недоверчивый взгляд на диктофон. — Я никого не убивал, — твердо сказал он, обращаясь к диктофону.

— Хотите рассказать нам, почему вы и Дэриан расстались? — настаивал Малкольм. — Почему вы и Тревор расстались?

Нейтан замолчал, его челюсть была твердым узлом. Малкольм дал ему еще несколько мгновений, затем сказал:

— Может, хотите поговорить о Закари.

Плечи Нейтана дернулись так сильно, что наручники загремели о спинку стула. Его голова дернулась вверх, глаза расширились, сдавленный звук втянулся на следующем вдохе, затем выдохнулся рваным стоном.

— Нет. — Он покачал головой, длинные волосы разметались по лицу. — Не... не Зак. — Он сглотнул, горло сжалось. — С ним все в порядке? — умолял он. — Скажите, что с ним все в порядке. Скажите, что он не… не мертв.

Когда Малкольм не ответил, Нейтан рванулся вперед, но цепочка наручников дернула его назад.

— Скажите мне! — потребовал он, срываясь на полурык-полурыдание, когда его и без того красные глаза разрывались, переполняясь внезапным, быстрым потоком слёз.

— Я не могу этого сказать, Нейтан, — сказал Малкольм, глядя на эти слезы и пытаясь сохранить собственное выражение лица спокойным, нейтральным. Стараясь не реагировать.

Но именно поэтому он не сказал Нейтану о Закари в момент ареста.

Он хотел зафиксировать эту реакцию на пленке.

Он хотел записать этот испуганный ответ на случай любых вопросов позже.

Но он все еще должен был задавать все вопросы, и он достал телефон Дэриана из кармана, включил экран, затем скользнул им по столу перед Нейтаном.

— Может, вы расскажете мне, что случилось с Заком, — сказал он.

Нейтан всхлипнул, повернув голову, вытер нос о плечо, затем нахмурился, глядя на iPhone, и слегка покачал головой.

— Что это?

— Телефон Дэриана. — Малкольм наклонился и коснулся экрана чуть выше последнего сообщения. — Это сообщение от вас.

Взгляд Нейтана пробежал по тексту, глаза расширились, губы обмякли. Он снова покачал головой.

— Я этого не отправлял.

Малкольм ничего не сказал. Часто это был самый простой способ выявить правду или ложь на допросе. Позволить людям читать в тишине то, что они хотят, и говорить по кругу, пытаясь заполнить ее чем-то правдоподобным. Честные люди не будут себе противоречить. Виновные часто противоречат, за исключением некоторых типов личности, граничащих с макиавеллизмом в своей способности спокойно лгать под давлением.

Такие типы встречаются реже, чем кажется по телевизору. По большей части даже преступники ломаются под давлением, потому что даже преступники — люди, подверженные собственным страхам и тревогам.

Играть на этих страхах и тревогах тишиной может быть жестоко, но Малкольм предпочитал это более жестким, агрессивным методам, которые применяли другие полицейские.

И Нейтан умолял в эту тишину сейчас, отчаянно вытягиваясь вперед, насколько позволяли наручники.

— Я не отправлял! Вы должны мне верить! Я даже... даже... — Он замолк с жалким, безнадежным всхлипом, глядя на телефон. — Это не я.

Юн шагнул вперед, приближаясь к столу медленными, размеренными шагами, сама холодность его голоса была осуждающей.

— Значит, кто-то взял ваш телефон и написал Дэриану Парку, что он может умереть, за несколько часов до его убийства.

Расширенные глаза Нейтана метнулись к Юну; парень дрогнул и сжался. Казалось, он боялся Юна, словно читал угрозу в этой ледяной, отстраненной элегантности. Он попытался отодвинуть стул на несколько дюймов от Юна, затем отвел взгляд.

— Кто-то должен был... я... я бы никогда не сказал...

— Кто? — спросил Малкольм. — Если не вы, то кто?

— Я... я не знаю...

Но он не смотрел на них. В его голосе было что-то другое.

Он что-то знал.

Черт.

— Это должен быть кто-то, кого вы знаете, — настаивал Юн. — Кто-то, у кого был доступ взять ваш телефон и вернуть его, чтобы вы не заметили. Ваш сосед?

— Нет! — немедленно запротестовал Нейтан. — Санджит бы никогда... мы... мы были вместе, когда Дэриан умер!

— Или вы его прикрываете, — возразил Малкольм. — Или он прикрывает вас. Что из этого?

Нейтан обмяк на стуле, повиснув вперед, только наручники, приковывавшие руки к стулу, удерживали его.

— ...почему вы мне не верите?

— Потому что против вас много улик. — Малкольм откинулся на стуле, положив руки на разведенные бедра. — И вы ничего не говорите, чтобы это опровергнуть.

— Я... я не могу. — Язык Нейтана нервно скользнул по губам. — Я не знаю, что вы хотите, чтобы я сказал. Я не убивал Тревора. Я не убивал Дэриана. Я не убивал Зака. Я даже не знал, что Зак мертв. — Его голос поднялся до ломающейся ноты, сорвался, упал обратно до всхлипа. — Н-но это моя вина, что они умерли, да?

— Если вы не убивали их, как это может быть вашей виной?

— Я просто... я... — Нейтан пожал плечами. Цепочки наручников звякнули. Он отвел взгляд, уставившись на зеркальное окно, которое отражало их бледными тенями. Он всхлипнул, явно изо всех сил стараясь снова не заплакать, затем сказал тверже: — Я хочу позвонить маме.

— У вас есть право на звонок. — Малкольм встал, его стул заскрипел слишком громко в тишине, дышавшей страхом. — Но мы оставляем вас в камере предварительного заключения.

— Ага. Конечно.

Малкольм снял с него наручники, подтолкнул к выходу, затем снова надел их, ведя его к двери и положив руку на плечо.

Нейтан пошел вперед, все его тело было согнуто, он двигался так, словно борьба была выбита из него еще до того, как битва началась.

— Он что-то скрывает, — сказал Юн, как только они передали Нейтана административным офицерам для звонка и оформления в камеру предварительного заключения.

— Не сейчас, — Малкольм поднял руку, прислоняясь к стене в коридоре у камер. — Поговорим через минуту. Мне просто нужно минуту подумать одному.

— Как скажете, — сказал Юн и безмолвно устроился у стены рядом.

Малкольм закусил большой палец до боли, пытаясь соединить кусочки, которые никак не складывались. В этой картине была дыра, и эта дыра начинала обретать очертания человека.

Нейтан вышел в дверной проем, ведущий в зону оформления, дежурный офицер маячил за его спиной.

— Мама сказала, что я больше не могу с вами разговаривать без адвоката, — пробормотал он.

Малкольм вздохнул. Эта линия допроса закрыта, по крайней мере, на время. Он кивнул офицеру.

— Отведите его в камеру. И, эй...

Офицер остановился, бросив нетерпеливый взгляд. Малкольм ответил суровым взглядом, отточенным годами общения с трудными студентами.

— Присмотрите за ним, — сказал он. — Он ребенок. В камерах бывает жестко. Не дайте ему попасть в беду.

Дежурный офицер только фыркнул и увлек Нейтана прочь, но Малкольм был достаточно уверен, что он послушает. Он выглядел как патрульный, работающий на двойной смене, лицо смутно знакомое, хотя Малкольм никогда с ним не работал. По крайней мере, он сделает свою работу, снимая с плеч Малкольма еще одну заботу.

Оставляя тысячу других, с которыми нужно разбираться по одной.

— Идемте, — сказал он Юну. — Доложим капитану.

Они нашли Сарате сидящей скрестив ноги на столе в своем кабинете, окруженную беспорядочными стопками бумаг. Малкольм постучал по дверному косяку и заглянул внутрь.

— Есть минутка?

Она подняла взгляд от бумаг.

— Минутка есть. Много минуток. У вас сорок пять секунд.

Малкольм вошел, отодвинувшись в сторону, чтобы освободить место для Юна.

— Макаллистер потребовал адвоката, прежде чем мы смогли проверить его алиби на время третьего убийства, но он клянется, что не делал этого.

Сарате фыркнула.

— Они всегда говорят, что не делали.

— Казалось, он говорит правду, — вмешался Юн. — По крайней мере, он верит, что не отправлял угрожающее сообщение на телефон Дэриана Парка.

— Верит? — переспросила капитан, скептически приподняв брови.

— Отрицание — мощный фактор, — сказал Юн. — Многие люди убеждают себя, что они не могли совершить определенное преступление, потому что это не вписывается в их образ себя. Они так отчаянно хотят верить, что они хорошие люди, что создают совершенно новую реальность, где они не были преступниками, с фальшивыми воспоминаниями, которые убеждают, что они правдивы.

— Не думаю, что неокрепший мозг студента колледжа заходит так далеко, — возразила Сарате.

— Если акт убийства был достаточно травматичным, это не обязательно должно быть осознанным решением, — добавил Малкольм. — Он мог дереализоваться и полностью деперсонализироваться от ситуации и связанных с ней эмоций, пока они действительно не начнут казаться принадлежащими другому человеку.

Сарате окинула их обоих оценивающими взглядами.

— Вы думаете, это то, что происходит?

— Это довольно натянуто, — сказал Малкольм, как раз когда Юн добавил:

— Вероятность довольно низка. Я предпочел бы продолжать искать более правдоподобные альтернативы.

— Ну, вы только что потеряли основную линию улик, пока не появится адвокат этого парня, так что, может, займетесь поиском этой более правдоподобной альтернативы? — сказала Сарате. — И, может, уберетесь из моего кабинета. Вы лучше работаете там. Я лучше работаю, когда вы вне поля зрения.

— Капитан, — сухо сказал Малкольм и небрежно козырнул, выходя за дверь.

Юн последовал за ним к его столу. Юн был всегда прямо у плеча Малкольма. Он знал этого человека едва ли двадцать четыре часа, но тот уже был частью каждого момента бодрствования Малкольма. Привыкший разбираться во всем самостоятельно, Малкольм сбивался с пути, когда воздух вокруг вибрировал от присутствия другого человека так близко: наблюдающего, ждущего, безмолвно ожидающего, чтобы стать частью его мыслительного процесса.

Эта вибрация превратилась в глубинное раздражение, когда Юн сказал:

— Теория деперсонализации потенциально правдоподобна.

— И у меня выросли рога, — отрезал Малкольм.

— Что?

— Ничего. — Малкольм устроился, опершись бедром о стол, и пролистал свои папки, ища дело Тревора Мэнсона. — Неважно.

Юн помолчал мгновение, затем тихо вздохнул.

— А. Вы используете персидскую идиому в английском.

Малкольм моргнул.

— Вы уловили?

— Интонацию. Это все равно не значит, что я понимаю, что вы сказали.

Обдумав это, Малкольм поискал способ объяснить.

— Это как сказать «ага, конечно» по-английски. Shāk dar āvordam. У меня выросли рога. Не верю. — Он не смог сдержать смеха. Он любил персидский — у языка был свой вкус, глубокий и мускусный, с тонкими нотками — но даже при двуязычном владении приходилось признать, что некоторые вещи просто плохо переводятся на английский. — Я говорю, что не верю, что он отправил это сообщение.

— Понимаю, — сказал Юн тоном, который говорил, что он совсем не понимает.

— Уверен, у вас есть корейские поговорки, которые не имеют смысла в английском.

— Некоторые, да.

— Вот видите. — Малкольм нашел нужную папку, но положил ее на бедро, сосредоточившись на Юне на мгновение. — Вы свободно говорите по-корейски?

— Не так, как когда мы жили в Пхеньяне, но в основном. — Юн, казалось, больше говорил в своих паузах и тишине, чем в формальном, правильном фасаде своей речи. Малкольм начинал улавливать вкус определенной тишины, которая говорила, что Юн не уверен, стоит ли произносить следующие слова. — Я... не опозорил бы своих родителей забыванием.

— Да? — Улыбка Малкольма задержалась без спроса, и он покачал головой, глядя на свои руки. — Я знаю это чувство. Мой bābā отрекся бы от меня, если бы я забыл фарси. Даже если его собственная жена на нем не говорит.

— Bābā. Ваш отец?

— Да. — Как Малкольм ни старался, он не мог остановить то, как смягчался его голос, когда он говорил об отце, словно что-то в его сердце брало верх и отказывалось позволить ему говорить иначе. — Что-то есть в том, чтобы быть детьми иммигрантов, правда?

— Действительно. Есть, — согласился Юн, так же мягко. — У них долгая память, и они хотят, чтобы эта память жила в нас.

— Да. Что-то вроде того. — Малкольм усмехнулся. — Вы не такой уж плохой, Юн.

Юн устроился, прислонившись к столу рядом с Малкольмом, опершись на край и скрестив лодыжки.

— Нет, именно такой.

Значит, у этого засранца все-таки было чувство юмора.

...возможно.

Малкольм только покачал головой и открыл папку, глядя на фотографии с места преступления по делу Мэнсона. Он продолжал думать, что упускает что-то, какую-то мелочь, которую не замечает.

— Итак... Нейтан. Вы правы. Я не думаю, что он отправлял это сообщение. Он не тот тип. Он застенчив. Настолько застенчив, что люди считают его грубым и не любят за антисоциальность. Это могло перерасти в гнев, но я не думаю, что в убийственный, мстительный гнев.

— Я пришел к тому же выводу ранее, но не был уверен тогда. — Юн повел плечами. — Тогда кто отправил сообщение?

— Не знаю. Но пока мы не узнаем, нам придется его задержать. Мы не можем рисковать возможностью, что это был он.

— Сообщения было достаточно, чтобы его задержать, — заметил Юн. — Этого будет недостаточно, чтобы держать его больше сорока восьми часов. И он потребовал адвоката.

— Тогда нам лучше работать быстро. — Малкольм встал, зажав папку под мышкой. — Пройдемся по местам преступлений еще раз.

— Мы ищем общие черты в местоположении, которые могут дать дополнительную информацию?

— Ага.

— Тогда как скажете.

Малкольм подавил ответную реплику, просто развернулся и пошел.