13

День первый

— Кто же пускает салют в такую рань! — подумала я 24-го февраля 2022 года в 4:52 утра.

Позже, через минуту, до меня дойдёт, что разрывные звуки на улице — это не салют.

Тогда я кинулась быстрее к телефону, чтобы написать друзьям, рассказать о внезапном пробуждении.

Уже через минуту я увижу одно только слово:

«тоже»

Нападение со стороны «братского» некогда народа разбудило мою страну, заставило сжаться от ужаса и боли.

С того дня прошло 13 суток (на момент написания дневника):

312 часов или 18720 минут, в которые люди в Украине испытали самый разный окрас эмоций.

Позже я узнаю, что надо было собирать тревожный чемоданчик заранее, но в тот день я не знала, что стоит собирать с собой в дорогу в военное время.

Л. кричал что-то про документы, одежду, а я думала только о том, что не смогу взять гитару с собой и вообще была крайне настроена, что сейчас всё пройдёт и ехать никуда не нужно.

Однако рюкзак начала собирать.

Через час было собрано 4 рюкзака, сумка, кое-как уговорила кошку залезть в переноску и нашла место для фотоаппаратов — ценная память — но всё ещё искренне не верила, что нужно будет покинуть дом.

В бомбоубежище-паркинг мы бегали 5 раз (а может, и больше, на 5-м спуске-подъёме я сбилась). Надо ли говорить, как нас обдавало холодным потом при звуках сирены, как непонимающе на меня смотрел маленький котёнок Фрея и каково сидеть без связи там, внизу, в ожидании бомбёжки.

Короткие вылазки наружу, чтобы поймать связь, убедиться, что можно подняться домой и позвонить близким, услышать «береги себя» и поблагодарить за всё (да, ещё раз).

Я плачу. Бесшумно плачу во время телефонных разговоров, потому что общая паника захлёстывает тебя с головой. Плачу, потому что непонятные переживания лезут из меня наружу, предательски подставляя моё сердце этим военным вилам.

Вечером была терапия. Терапия, полная слёз, непонимания и детских травм.

У меня замечательный терапевт, наверное, лучший, какой у меня может быть.

Я рассказала о своей боли: покидать дом, оставлять свои вещи и принять, что дома может уже и не быть, когда всё закончится. (Оно ведь закончится, правда?)

Бесстрастное лицо на экране ноутбука спросило: «Почему Вам так важны Ваши вещи?»

— Потому что они — часть меня, — со стеклянным взглядом говорю я. — Я уже так теряла себя, а раньше мне было запрещено иметь что-то своё, даже мысли.

Пошёл ещё один пласт работы.

Ночь мы провели в коридоре, в очередной раз доказав, что человек ко многому может адаптироваться и очень чутко спать.

День второй

Мы даже позавтракали.

Я отказывалась идти в убежище. Попадёт, так попадёт, так ведь?

Ещё тогда я не понимала, как быстро тебя может обнять паника.

В город Киев зашли вражеские танки.

Ты будто ныряешь в холодное мороженое, когда тебе жарко… а потом оно начинает таять и липнуть. Становится противно, тошнотворно, грязно и тело пылает изнутри.

Мы долго не думали.

Пишу отцу спросить, надо ли забрать маму.

— Пожалуйста, возьмите её с собой, — я сжимаю зубы, понимая, какая дорога нас ждёт.

Звоню матери и слышу:

— Я дом не брошу, езжайте без меня, — как всегда вредно заявила она.

— Мам, какой дом?! Ты понимаешь, что танк только что переехал человека в машине! ПЕРЕЕХАЛИ ТАНКОМ ЧЕЛОВЕКА!

Я редко кричу, а если кричу, значит, и вправду что-то не так.

Досада разбирает меня изнутри.

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, да?

Но вот мать моментально меняет свой настрой и уже как шёлковая бежит собирать сумки.

Мне горько во рту, когда закрываю квартиру, проворачивая ключи и проверяя замки.

Война закончится, а этого дома может уже не быть. Всё, что я так кропотливо собирала в своё гнездо, может быть разорвано снарядами или растащено мародёрами.

Резвая машинка вылетает к мосту, где уже выстраивают баррикады.

Страшно.

Страшно не так, как в детстве, когда боишься темноты или материнского гнева и факта быть избитым. Страшно не так, как при кардинальных переменах в жизни (обычно в лучшую сторону).

Страшно, потому что война.

Потому что тебя выгнали из твоего дома, потому что кто-то посчитал, что может распоряжаться жизнями миллионов людей.

Потому что каждая секунда может быть последней.

Я пишу друзьям в Харьков.

— Мы попытаемся прорваться.

Пока ещё мы собраны, знаем, что делать и держимся друг за друга, но границы уже закрыты.

Мать причитает на заднем сидении, изображая снова жертву, я успокаиваю кошку и благодарю мысленно коллегу, который уже позаботился и снял квартиру во Львове.

Мы покинули Киев. Нас из него выгнали. Люди лишились домов на неопределённый срок.

Дорога заняла в общем более 30 часов из-за огромнейших пробок, нехватки бензина и постоянных колонн боевой техники, которым нужно было давать дорогу.

Каждый раз когда они проезжали, у меня замирало дыхание:

Куда они едут? Это боевые единицы? Сколько уже умерло людей?..

Мы ехали весь день и почти всю ночь, лишь под утро немного поспав на обочине.

День третий

…прошёл в беспамятстве и дорожной пыли вперемешку с нервным тиком.

Трафик был беспощаден, руки трясло, а навигатор постоянно терял ориентир из-за перебоев связи.

Ночью мы въехали во Львов, отвезли мать к отцу в отель и отправились искать квартиру на окраине.

В квартире, снятой коллегой вместе с нами, будет ещё трое моих коллег по работе и я благодарна, что они оказались рядом.

Ребята также бежали из Киева.

Мы поели нормально впервые за долгое время (самая вкусная гречка с тушёнкой) и поспали (в абсолютно отсыревшей комнате и в одежде).

День четвёртый

— Живы?

С этого дня вопрос «живы?» будет звучать чуть ли не каждый час.

Ночью в Харькове взорвали газопровод, в Киеве горит нефтебаза.

Мелитополь — родной город — оккупирован. Житомир, Мариуполь, Одесса, многие пригородные города и поселения в огне.

Разрывные новости сообщают ежеминутно о сбросах ракет, падении самолётов на жилые дома и обстрелах мирного населения.

Утром просыпаюсь от своего задыхающегося кашля, сырости, что забралась под кости, и первым делом проверяю чаты. В чатах куча сообщений и новостей, но думаю только об одном:

— Живы.

Иду умываться, чем-то позавтракать и познакомиться (ещё раз) с ребятами. С ними мы будем вместе вплоть до сегодняшнего, 13-го, дня войны.

Первые пачки санкций начинают входить в силу в сторону России, и весь украинский народ радуется этому, как дождю в знойную погоду.

Знакомые из России писали мне:

— Как ты? Что у вас происходит?! Я смотрю новости и не могу поверить.

Я смотрю на буквы в сообщении и на меня накатывает незнакомая мне до этих пор колючесть.

— Нас бомбят российские войска. Под обстрелом города и люди.

— Боже, как страшно, нам так стыдно... — эту фразу я буду ещё слышать несколько десятков раз и она будет меня раздражать.

Единственная подруга из прошлого, в Болгарии, писала и звонила мне, готовила почву, если я надумаю уехать туда. Плакала вместе со мной и успокаивала меня.

День пятый

Первый рабочий день — понедельник.

Во Львове воют сирены.

На раз десятый я и С. (моя коллега) уже перестаём прятаться в тамбуре подъезда, остальные уговаривают хотя бы перейти в коридор.

Все боятся, что снаряд попадёт в дом, выбьет окна и мы истечём кровью от попавших в нас осколков (в лучшем случае).

Работа не идёт от слова «совсем», но я стараюсь. Я очень стараюсь работать, поддерживать друзей и близких, и держаться самой.

Вереница новостей, которую мы поглощаем теперь как трёхразовое питание, становится неотъемлемой приправой жизни.

Наш план с Л. поехать в Ужгород отодвигается всё дальше — неполадки с машиной, да и безопаснее сейчас оставаться на одном месте.

День шестой

Не таким я представляла себе первый день весны 2022.

Города-герои бомбят, электричество у друзей вместе с сетью ретировались и заставили сжаться внутренности.

Вспоминаю, что слышала, будто смс могут дойти (каким чудом — неизвестно), и я пробую отправить сообщение этим старым, забытым способом.

Через 45 минут ожидания и попыток отвлечь себя работой, я получаю сообщение на телефон с уже знакомым словом: «живы».

Вздыхаю с облегчением, запрокинув голову. Горько улыбаюсь и пишу в общий чат их знакомым добрую весть.

Спасибо! — слова благодарности сыпятся в чате и мы будто коллективно начинаем заново дышать на этот короткий миг.

Ещё несколько раз за день я буду так писать друзьям и сообщать хорошие новости знакомым о том, что с ними всё в порядке, их дом не разбомбили.

Как мало нужно для счастья, да? Просто знать, что твои близкие живы и невредимы.

Все капризные наслоения общества, обиды, комплексы и сомнения выносятся пулей из твоей головы, когда ты понимаешь истинные ценности.

Я пыталась справиться с тошнотой и навалившейся на меня болезнью.

День седьмой

Теперь подсчёт дней будет только календарным, ибо время сжалось до размера точки, оставленной от выстрела. А точнее — сотни тысяч выстрелов, которые проходятся по моей стране каждую минуту.

Прошла неделя с момента вторжения российских войск на территорию Украины.

Неделя, полная страха, боли и отважности украинского народа.

Насколько сильно, по вашему мнению, человек может любить свою Родину?

Насколько самоотверженно он готов её защищать?

Я понятия не имела, что люди будут так сплочены, храбры и сильны духом.

В новостях ненависть, грязь, дезинформация — российский народ не согласен с начавшимся гонением и обвинениями, но сидит и терпит, изредка отбиваясь, как усталая собака на привязи от будки, которой уже нет.

А украинский народ, напротив, проявляет активность, помогает военным — кто в теробороне, кто — волонтёрством, кто-то — деньгами, а кто-то — в кибервойсках.

Да, эта война примечательна ещё и тем, что появились киберсолдаты, потому что дезинформация сеет панику, а паника на войне — верная смерть.

Мы баним аккаунты с ложной информацией или со сливом данных о положении наших войск, жалуемся на публикации и подписываем петиции о закрытии неба над Украиной.

Запад боится. Большой и сильный Запад, с его ресурсами, толерантностью и свободой слова трясётся от ужаса при мысли о сумасшедшем деде с кнопкой в руках.

Мне очень хочется спать. Я не высыпаюсь из-за кашля и сырости, просто отрубаюсь поздно ночью, проваливаясь в темноту.

День восьмой

К нам постоянно ходят соседи и полиция проверять документы.

Люди настороже, так как мы здесь чужие, но нас потихоньку начинает это раздражать.

Не вспомню уже, в этот ли день это было, но я чуть было не поругалась с соседом (а если честно, была готова подраться).

Разобрались вместе с К. (ещё одна моя коллега) и вернулись в квартиру, где я потихоньку рассказала, что произошло и также потихоньку сползла морально в истерику, дав себе выплакаться.

К. успокаивала меня, нашёптывая что-то утешительное, и гладила по плечам.

Я плакала не потому, что меня достал сосед и не потому, что я как-то криво поставила машину, из-за которой мы ругались.

Слёзы лились, потому что я устала. Устала держать эмоции и не срываться, устала переживать и каждые две минуты проверять новости, устала не высыпаться и устала ходить в одной и той же одежде, устала от сирен, паники и необходимости быть всегда наготове бежать.

Я хочу домой. Хочу рутину, от которой порой ныла.

Я хочу домой до такой степени, что мне физически становится невыносимо и я даю себе прорыдаться, очистить себя от этого накипевшего остатка.

Как же это важно — иметь дом.

День девятый

…начался ещё ночью.

Я только поговорила с подругой и легла спать. Было не по себе.

Повертевшись минут 10, взяла телефон в руки и вижу, что в чате с друзьями из Харькова активность. Как чувствовала..

— ...может быть, выживем, может быть, нет. Авиа очень бомбит. Если что, до свидания, — читаю я и губы начинают неметь.

…нет... Нет! Я не верю!

Пытаюсь подобрать слова поддержки, хотя какая, к чёрту, тут может быть поддержка, когда с тобой прощаются близкие?

Каково это, думать, что на них может свалиться сбитый самолёт или ракета пронзит их дом и ты ничего не можешь сделать, чтобы им помочь. Ни-че-го!

С какой радостью, прямо пропорциональной бессилию ночью, я писала «УРА!», когда они позже ответили, что выжили.

Я не знала раньше такой радости.

Слушаю их новостную сводку с места событий и рассказываю им последние свои новости.

Коллеги тоже радуются моему «ура», и я в очередной раз для себя отмечаю, как это ценно — иметь рядом понимающих и поддерживающих тебя людей.

День десятый

Бомбили киевский вокзал, в Харькове частично нет света, а сколько людей в Охтырке, Буче и других городах, которые сейчас бомбят, обессилены и напуганы!

День одиннадцатый

Никогда не думала, что с мародёрами будут бороться вся страна, причем весьма действенно.

Утро началось с мартовских песен Фреи — моя чёрная маленькая бестия — и я буду ещё долго сжиматься от мысли, что всем в квартире некомфортно от её поведения.

Новости о бомбёжке и обстрелах уже не пугают, только заставляют ещё сильнее сжаться внутри.

В ленте социальных сетей постоянно мелькают посты и истории гуманитарной помощи, кадры разрывающихся снарядов и танков, как люди защищают свои дома, как берут в плен россиян (да, я не называю их русскими, они — россияне, без своего языка) и фото разрушенных площадей, школ и жилых зданий.

День двенадцатый-тринадцатый

Прошло 8-е марта, вяло присыпанное пожеланиями и открытками. Ещё два дня войны.

Иногда я зависаю при виде кадров разрушенных зданий, трупов, военной техники и храбрых людей, что выходят на митинги уже оккупированных городов. Я горжусь ими. Каждым из них.

На тринадцатый день войны А. — подруга, писательница и художница — рассказала о том, что начались сборы творческой деятельности за военный период. Я сразу же отправила свои стихи и начала писать этот текст.

Он не для того, чтобы вызвать ненависть или страх, и не для того, чтобы погрузить вас в панику.

Жизнь — это единственное, данное нам с приходом в этот мир. Как мы распоряжаемся ею — это другой вопрос, на который каждый из нас так или иначе ответит.

И пусть ответ будет честным, ведь отвечаете вы только перед самими собой.