13.

В округе пахло скотиной и молоком. Тэхён, закатив штаны и рукава, сидел и мешал смесь для телят. Кровь кипела в жилах, а чувство раздраженности его не покидало. Омега постоянно бубнил себе под нос о том, насколько сильно не понимает Чонгука, но так хочет его понять. 

А когда в амбар зашел Хосок, сверкая голым торсом, то омега начал возмущаться в полный голос:

— Почему Чонгук так издевается надо мной? — он начал агрессивно мешать. — Поговорил бы! Нет, всё молча делает… Запер меня с коровами… — поднимает взгляд, видит, как Хосок садится на корочки и рассматривает смесь для телят. — Может, ты знаешь?

— Что я знаю? 

— Ну… — Тэхён взглянул на него, поймав встречный взгляд, который тут же отвели, будто и правда что-то скрывают. Поэтому омега насильно схватил его за щеки и притянул к себе, завлекая в океанскую глубину. — Почему ты написал увольнительную? Не Чонгук-ли приказал? Шантажировал тобой? 

Хосок покрылся румянцем от чужой теплоты и близости, стараясь отцепить пальцы на своих щеках, но всё так тщетно, как и его ложь:

— Я не подчиняюсь его приказам…

— Врешь. 

Хосок тяжело выдыхает. Чонгук и правда скрывает от Тэхена многое, и он его понимает — тот связан страной и клятвой, поэтому каждое его слово имеет определенный вес. Это не его прихоти, но его осторожность, потому Тэхену и правда ничего знать не надо. Ведь говорят — меньше знаешь, крепче спишь, но у омеги всё наоборот. 

Он сомкнуть веки не может, постоянно вертится и переживает. Усталость колет тело, но сон так и не приходит, поэтому юноша встает взлохмаченный, берет лампу и идет по теплому коридору, где до сих пор остался запах сладкой карри. Стучит в он дверь, но даже если ему не отвечают, он все равно заходит и оставляет освещение на полу, пытаясь не разбудить совсем не спящего Хосока. Тэхён ложится рядом, рассматривая потолок и плывущие узоры.

— Мне снился кошмар. Что, если я расскажу ему о своем секрете, он навсегда уйдет от меня. Но что страшнее всего — это чувство, которое я ощущал. Мне было очень больно, даже больнее, чем встреча с Наэ или разочарование Руны. — Он мельком взглянул на слушающего его мужчину, который медленно моргал. — Но если я не расскажу, то вдруг всё будет еще хуже? Он и я не такие уж и глупые… Мне кажется, что он понял, но… — Тэхен сжимает ткань в районе сердца. — Там он все еще не хочет этого понимать. И я ведь знаю его достаточно хорошо, чем он предполагает. Чонгук ведь приказал тебе отказаться от пути ниндзя, чтобы ты смог защищать меня? У него ведь большие проблемы? Больше, чем он мне говорил? 

Хосок вздыхает, прикрывая глаза:

— Вы оба дорожите друг другом? 

Тэхен шепчет совершенно удивлённо, слегка привстав:

— А? Да, конечно…

— Тэхен. Чего ты боишься? — Хосок взглянул на него, касаясь своим уставшим взглядом его растерянного, и уже тише продолжил: — Скажешь, и я скажу, чего боится он. 

Омега брови вздернул: 

— Чего боюсь… 

Наверное. 

Остаться одному. 

***

В пустой комнате, где хилые стены дрожали от ветра, а с крыши дуло, проходясь холодом и оставляя мурашки на коже, Чонгук сидел и ждал Сегуна. Слова Наэ все крутились в голове, нарочно не покидая. Этот мужчина — заноза в пальце, которую с трудом можно вытащить. 

Сказано же. Не трогать Тэхена. Но кажется, что контракт, который был подписан между ними, в тот же день перечеркнули и выбросили. 

Наэ даёт ему понять — он будет мешаться под ногами до тех пор, пока сам не сдохнет.

— Это же ты выкрал китаянку? 

Взгляд его был омерзительным, насмешливым, таким, когда у человека резко появляется безграничная власть. 

— Совершенно нет. 

Совершенно да. Чонгук видел его ложь, она была явной, не скрывающей. 

Его слова подтверждали: 

— Я ведь не единственный клан, кто выбрал путь ниндзя. 

Чонгук так зол, что готов был наброситься на мужчину и выбить из него всю правду. Чего он хочет? Его смерти? Ни за что. Отдать Тэхена? Никогда. Убить Джина? Только через собственный труп. 

— Юный. В тебе слишком много чувств. — заговорил Акио совершенно спокойно, глотая виноград. — Никогда не понимал старого, для чего он набирал молодых? Вы не умеете совладать с эмоциями и не замечаете явных вещей. Оглянись вокруг. 

Чонгук стиснул зубы, прищурив глаза, и выслушал монотонную речь, прежде чем уйти: 

— Ты не думаешь, что вокруг тебя, кого ты считаешь «товарищами», могут ими и не являться. — он усмехнулся, когда заметил чужое замешательство. — А может и не товарищи, а тех, кого ты называешь семьей.

Чонгук усмехнулся:

— Думаешь, все люди подобны тебе? Моя семья и я — никогда друг друга не предаст. 

А если и предаст… то семьей никогда и не являлась. 

В зале для аудиенций пахло сандалом и гарью, словно дым от уже сожжённых храмов просочился даже сквозь рисовую бумагу сёдзи. Его раздумья тревожит тихо открытая дверь. В проеме появляется девушка, которая дарит ему улыбку и даже приветствует:

— Здравствуйте, господин Чон. — Наноко присаживается рядом, слегка поглаживая кимано, и ждет слуг, что должны были принести чайник. — Долго ждете? Хидета поручил сообщить Вам, что ненадолго задержится. А я решила, что этот предлог будет удачным, чтобы увидеться. 

Чонгук кивает. 

— Вас что-то тревожит?

— Нас могут слушать. 

Но Наноко тепло смеется:

— Могут. В лице меня. У Хидеты и так рук нет, поэтому, раз я есть, то слушать никому и не надо. 

Чонгук кивает:

— Тогда меня все попрежнему тревожит моя власть. 

— Вы о Тэхене беспокоитесь? Разве он не в безопасном месте? 

— Когда у меня украли китаянку, это место стало мне не безопасным. 

Слуги приносят чайник и угощения из риса. В чашку наливают кипяток, и на поверхности воды появляется всего лишь один розовый лепесток сакуры. 

Она вздыхает:

— И поэтому Вы решили запереть Тэхена в глуши? 

Чонгук молча отпивает кипяток, затем ставит чашку, устремив взгляд на девушку: 

— Вы ведь альфа? 

Брови у Наноко удивлённо взлетают вверх:

— Ну что за бред…

— Просто предположил. 

— С чего Вы взяли?

— Вы на Тэхена смотрели слишком жгуче, — темные глаза забегали по комнате, лишь бы не встретиться взглядом. — Так и я смотрю на него. 

— Определенно мне нравится Тэхён. Кому он может не понравиться? 

— Вашему отцу он не нравится. 

— Это мой отец. Он привередлив.

— Сегуну.

— Дело вкуса.

— Принцесса Рю, что Вы хотите?

Оба замолчали. Смотрели друг на друга, пытаясь выяснить, о чем думают. Но Наноко сдается. Ее щеки покрываются румянцем, которые тут же прячут ладонями. 

Говорит она тихо, совсем смущенно:

— Можно мне сблизиться с ним?

Чонгук в растерянности:

— В плане…?

— Я очень хочу с ним подружиться.

Феодал слов найти не может, только смотрит на нее с вздернутыми бровями. Дружить? Не у него же об этом спрашивать… Только он губы открыл, чтобы сказать, как дверь раскрылась выявляя довольно омерзительное лицо. 

Хидета вошел с улыбкой, прерывая столь душевную беседу:

— Благодарю, Наноко, что развлекла моего гостя. 

Омега закатила глаза и поднялась на ноги, перед уходом бросила:

— Всегда пожалуйста. 

Когда принцесса покинула комнату, вслед за ней зашли две гейши, красивые, улыбчивые, добродушные. В руках инструменты для игры мелодичной музыки, спокойной, такой, какой и должен пройти этот разговор. Они расположились по обе стороны комнаты, чуть в тени, сверкая необычными цветными глазами. Их яркие радужки; одна янтарная, другая почти бирюзовая, казались вызовом новым законам. Чонгук выдыхает, прикрывая глаза и вслушиваясь в мелодию.

— Вы необычно счастливы. 

Сегун смеется:

— Конечно. В моих руках хороший воин. 

Струна натянута слишком сильно. 

— Я еще ничего не сказал. 

— И не нужно. — он принимает расслабляющую позу. — В твоем округе есть три церкви. Одна находится возле порта, вторая недалеко от города и третья… 

Чонгук хмурится, зная, где находится третья и для кого она служит. 

— Не желаешь спросить, какую позицию выбрал господин Ким? 

По взгляду сразу стало ясно, что он желает услышать, поэтому Токугава продолжил:

— Он высказался отказом, а для меня это… как предательство. 

Молчание. Затяжное, как решение, поэтому Хидета, не став дальше ждать, медленно провёл пальцами по лакированному прикладу ружья.

Уголок губ сёгуна едва заметно дрогнул. Он снова начал хитрить, начиная с самого начала и наступая на больные места. 

— Твой возлюбленный… — Хидета сделал паузу, будто смакуя слово. — Альбинос. Люди шепчутся. Говорят — проклятие.

Чонгук сжал кулаки.

— Он человек.

— В моём государстве, — холодно перебил Хидета, — человек тот, кто следует моим законам.

Тишина натянулась, как струна.

— Ты же дружен с Джином, — продолжил сёгун. — Он почти тебе как брат, не так ли? Но вот его жена испанка. Ведущая службы в тайной церкви. Ты знал?

Чонгук молчал.

— Не знал? Зато я знаю всё, — мягко сказал Хидета. — И потому даю тебе выбор.

Он поднялся. Шёлковые одежды тихо зашуршали.

— Сотрудничай. Сожги церкви на своей земле. Лично возглавь казни верующих. Докажи преданность. И я закрою глаза… на твои маленькие отклонения.

Слова «маленькие отклонения» прозвучали как удар.

— А если нет? — голос Чонгука стал ниже.

Хидета сделал шаг ближе.

— Тогда альбинос будет сожжён первым. Медленно. На площади. Чтобы каждый увидел, чем заканчивается непохожесть.

В тени одна из гейш дрогнула. Янтарные глаза метнулись к Чонгуку.

— Ты просишь меня предать свой народ, — произнёс он, — предать друга… предать того, кого люблю. 

— Я прошу тебя выбрать сторону.

На мгновение воздух словно исчез, сердце остановилось, а взгляд устремился на дуло ружья, когда Хидета резко поднял руку, направляя в сторону. 

Две гейши замерли, в стенах прозвучал протяжный звук струны, режущий слух. 

— Твоя нерешительность оскорбляет меня, — тихо сказал он. — Если ты не можешь сделать выбор, то я сделаю его за тебя.

Ствол медленно переместился… сначала к гейше с янтарными глазами.

Чонгук шагнул вперёд.

— Нет.

— Тогда решай.

Пауза. Сердце стучало так громко, что казалось его слышно всем.

Ствол дрогнул и внезапно сместился к другой гейше, с бирюзовыми глазами.

— Стой! — Чонгук бросился вперёд.

Выстрел.

Грохот разорвал комнату. Птицы с крыши взлетели в небо, а с веток посыпался снег...

Омега с бирюзовыми глазами медленно осела на татами. Кровь расплывалась по шёлку, как алый цветок. Глаза забегали от беспомощности, голова повернулась в другую сторону, где вторая гейша закусила губу, чтобы не закричать.

Дым от выстрела поднимался лениво, почти красиво. Улыбка не спадала с лица, когда Хидета опустил оружие.

— В следующий раз, — произнёс он спокойно, — это будет не она.

Он взглянул Чонгуку прямо в глаза.

— Я жду ответа.

И в этом взгляде было ясно: времени больше не осталось, тянуть больше нельзя.

Чонгук и не помнит, как вышел из дворца, не слышал и девичий голос, в тоне которого были слышны нотки переживания. Он отражал ее касания и помощь, но Наноко терпела. С силой в грудь вручила ему бумаги и даже села с ним в одну рикшу, спрашивая, где сейчас находится Тэхён. 

Тэхён. 

От имени этого сердце сжалось с болью, а по щекам, предательски, пошли слезы. Принцесса замолчала. 

***

— Значит Хосок… — Чонгук истерично засмеялся, выходя из рикши и рассматривая ферму. — Родственник Сегуна. 

Наноко кивает головой, сопровождая феодала. Ей самой стало интересно, как же выглядит этот альфа, раз он является родственником Токугавы. 

Идут они к длинному дому, и ее взгляд встречается с чонгуковым, который смотрит на нее слишком проницательно. Наноко — довольно интересная омега, слишком хитрая, чтобы полностью доверять ей. Откуда она только взяла эти бумаги? Выкрала? Вот девчонка… 

Заходят они без приглашения, пугая бабушку, что лепила рисовые шарики. От вида царского, эмблем и военной формы у нее забилось сердце. Но Хосок подошел вовремя, прихватив Анраю и не давая ей упасть на пол. 

— Сынок, они все же пришли…

Хосок садит ее на подушку, а после объясняет:

— Все хорошо, это мои товарищи,— он придерживает её, качая головой и протягивая воду. — Они пришли в гости. Давай я помогу накрыть стол. 

Анрая забегала глазами, рассматривая суровый вид самурая, а после уже замечая чудесную омегу, которая улыбнулась ей взглядом. Бабушка с облегчением выдохнула и покачала головой, улыбаясь своим мыслям. Надо же! От вида этого самурая, подумала, что к ним пришли с нехорошими намерениями. 

— Хосок, почему не сказал, что к тебе придут? — цыкнула она, предполагая, что это коллега по ферме, или подруга мужа. Кто же знает ее внука, он ведь весь в отца, с таким же большим и добрым сердцем, что друзей и не сыщешь. 

— Да если бы я знал… — под нос пробубнил он, раздраженный не меньше, помогая раскладывать рис в чашках. 

— Где Тэхен? 

— Вы пара, верно? — перебила она феодала, рассматривая их вдвоем и улыбаясь, ахала: — Какая прелесть! Женушка у тебя красавица, такую не найти! 

— Бабуля… — раздраженно процедил Хосок, поворачиваясь в сторону, закончив с рисом. Но вдруг заметил застенчивый взгляд, удивляясь рядом стоящей девушке, которая махала руками и пыталась вставить слово, но не могла, так как Анрая всё хвалила их как пару. 

— Принцесса Рю мне не жена. — Чонгук ответил четко и ровно, задевая бабушку, что всё пела о их красоте. — Моя жена Тэхен. Где он? 

Анрая схватилась за ткань кимоно в районе сердца и вздохнула, оседая на пол:

— Как же так…? Тэхен-а же… 

Хосок коснулся ее плеч, привлекая к себе внимание, и сел на ноги, успокаивая женщину в возрасте, что все тихо, с надеждой в глазах, спрашивала, является ли это правдой. 

— Правда. — тяжело произнес он, успокаивая бабушку, что снова спохватилась за сердце. А дабы не мозолить ей глаза феодалом он быстро произнёс: — Тэхен в конюшне с лошадями. 

Чонгук кивнул и вышел из дома, пахнущего тушеными овощами и деревенским теплом. 

Он подошел к небольшому забору, где стоял Тэхён, наблюдая, как двое лошадок бегают по полю, играясь и фыркая друг на друга. Он любил животных и очень скучал по совушке, но пока находился на ферме, то постоянно отвлекался на живность, помогая остальным фермерам ухаживать. 

— Жемчужина. — услышав любимый голос, юноша тут же повернулся к нему, сверкая улыбкой, от которой на душе стало намного легче. 

От переполненных чувств, Тэхён не может сдержать эмоций. Он подходит к мужчине, ощущая чужое тепло, и тянет руки, чтобы обнять за шею и молча срятаться в изгибе шеи, слушая его сердцебиение и поглаживая затылок пальцами. 

— Я скучаю. — шёпотом произнес он, прикрывая глаза, когда теплые ладони накрыли его спину. — Сильно устал? Как…

Чонгук резко перебивает:

— Сильно. — он отходит, замечая его замешательство и недовольство, но Чонгук игнорирует, продолжая командовать: — Идем в дом. Замерзнешь. 

Тэхён теряет его ладонь и, не двигаясь с места, смотрит на уходящую спину. Былая радость тускнеет. И медленно перебирая ноги он идёт по снегу за мужчиной, который продолжает хранить молчание. Думает, что так делает лучше, умалчивая о своих проблемах, но это совсем не так… 

Когда омега, заходя в комнату, видит состояние альфы, то тоже потихоньку расстраивается, боясь сказать не то слово. Он молча расстилает на полу сложенный матрас, достает из шкафа подушки и тщательно разглаживает ткань. 

Чонгук проходит мимо омеги, направляясь к сёдзи, Тэхён же, оборачиваясь, тихо спрашивает:

— Ты куда? 

— Выпить. 

— Один? 

Он усмехается:

— Один. 

Тэхён подрывается, останавливая мужчину, потянув ткань на себя:

— Останься. Выпей со мной. 

И, задерживая свой взгляд на хрупкость омеги, Чонгук все же тихо кивает. 

За бумажными стенами шуршал ветер, но внутри было тихо. Выпив сакэ, Чонгук с облегчением вздохнул и, отставив чашку, стал внимательно наблюдать за юношей, который даже не притронулся к алкоголю. Паршиво. На душе так паршиво, что хотелось вспороть собственный живот. Его гейша всё по-прежнему заботился о нем, подливая выпивку и разделяя тишину, пока он не позвал к себе, чтобы рассмотреть волосы и погладить щеку костяшками, задевая ресницы. 

— Я устал быть тем, кого все видят, — сказал он. — Устал от того, что каждое моё решение это чья-то жизнь. Я сделал то, что должен был. Все говорят — это сила. Но внутри… — он запнулся, сжал пальцы. — Внутри это похоже на гниль.

Тэхён слушал его молча, наслаждаясь теплыми касаниями, и казалось, наслаждался он не один. Чонгук также смотрел на него любимо и тепло, но всё же где-то там, глубоко внутри, у него засел тянущийся узел боли и переживаний. Собственное сердце застучало так быстро, что хотелось сжать, дабы его не услышали. 

— Я боюсь потерять власть. — Он смотрел слегка пьяно и слова говорил под алкоголем, признавая самому себе, насколько слаб. — Но, может быть, я просто боюсь потерять тебя?

Последние слова прозвучали тише.

Тэхён поднял на него глаза, столь сверкающие и переживающие, что хотелось стереть мир и оставить лишь их двоих... Да, так и хотелось. Стереть мир. Чонгук задержал ладонь на щеке, в ответ — смотрел без привычной твёрдости. В них, тёмных, была только усталость и страх.

— Я слабый, — выдохнул он, ощущая, как после признания, адресованного самому себе, Чон почувствовал облачение, — Потому что если бы пришлось выбирать снова… я бы всё равно выбрал тебя. И я ненавижу себя за это.

Омега почувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается, когда взгляд у альфы смягчился, и тот потянул его на себя, усаживая на колени, обнимая и прижимая к своему телу. Чонгук ощутил сердцебиение. То ли свое, то ли тэхеново… Непонятно чье, а может, их двоих. 

— Сегун что-то хочет сделать со мной…?

Перед зажмуренными глазами глухой выстрел, но уже вместо той гейши, тело… Тэхена. Плечи его задрожали, сначала едва заметно, затем сильнее… Чонгук сжал его спину и прошептал, так тихо, что едва было слышно:

— Отобрать. 

— Чонгук, мне нужно…

— Прости. — слезы выступили внезапно. Он спрятался в его плече, ощущая сладкий запах лотоса. Тэхён зашевелился, пытаясь взглянуть на него, но мужчина не давался. Дыхание сорвалось, голос исчез, а сам он выдал себя, когда всхлипнул. 

Тэхен почувствовал колющие чувство в груди и ощущал, как его ткань потихоньку намокала, и, пытаясь взглянуть на мужчину, он силою оттянул его за плечи. Омега посмотрел на него слишком ласково, растирая его слезы своей тёплой, слегка шершавой рукой.

— Ох… 

Чонгук попытался спрятать лицо ладонью, но слёзы продолжали течь тихо, беззвучно, ломая привычный образ непоколебимого, от этого у омеги расцвела нежная улыбка, как и его поцелуи, которые касались уголков глаз. Альфа пытался увернуться, ощущая стыд, но Тэхён держал его слишком крепко, продолжая целовать и успокаивать своим теплом и запахом. Его голубизна коснулась тихой любовью, заставляя Чонгука растеряться и потерять силы. 

— Te amo. — рядом с губами прошептал омега, чмокая и заглядывая в мокрые и красные глаза. — Я люблю тебя. 

— Я слабый. 

Тэхен помахал головой: 

— Совершенно не так. — коснулся его губами. — Ты очень сильный, раз в одиночку справлялся со своей властью. И я очень рад, что ты сказал мне об этом. Спасибо, что дорожишь мною. Я тоже… очень боюсь за тебя. 

Чонгук покачал головой.

— Ты не понимаешь. Сильный человек может пожертвовать личным ради общего. А я… — голос сорвался. — Я не могу даже представить мир, в котором тебя нет.

Слезы снова потекли по щекам, касаясь теплых ладоней. Чонгук уткнулся лбом в белое плечо, его пальцы вцепились в ткань, будто боясь упасть прямиком в воду и утонуть. Тэхен осторожно провёл ладонью по его волосам, поцеловал в висок и погладил спину. Его мужчина так дрожит в объятиях, что Тэхён от осознания происходящего чувствует, как сам хочет плакать. Еще этот шепот, отчаянный, слегка хриплый, всё просит у него прощения за собственную слабость. Да какая слабость? Для чего вообще нужна эта власть и сила… Тэхён его и такого любит не меньше, даже сильнее, ощущая, насколько сильно в него цепляются. 

— Я устал быть сильным.

— Тогда не будь, — прошептал Тэхен. — Со мной не будь.

Он обнял его крепче.

И в этой тишине, без титулов, без приказов, без власти и силы, Чонгук впервые позволил себе плакать — не как феодал, не как союзник сёгуна, а просто как человек, который слишком долго держал мир на своих плечах и наконец признал, что этот груз его ломает.

Но вот Тэхён всё ещё чувствует груз и вину за себя и не может признаться и сказать свою правду. Все же из них двоих, он намного слабее и трусливее. Наверное, это даже к лучшему, что все так и произошло. Если скажет — разобьёт Чонгука сильнее. А если не скажет?

Когда альфа медленно встает, дабы взглянуть на него, то видит совершенно отчаянный и виноватый взгляд. Он касается его щеки, сразу же наблюдая, как под теплом прикрывают глаза, наслаждаясь касанием.

— Если однажды ты узнаешь обо мне что-то… — Тэхен замолчал.

— Что?

Он посмотрел в глаза Чонгуку.

— Если однажды ты увидишь, что я не тот, кем кажусь… ты сможешь простить?

Чонгук даже не задумался.

— Я боюсь потерять тебя.

Тэхён накрыл своей ладонью его и прикрыл глаза, прежде чем поцеловать.

Он тоже боится. 

И ощущая, как мягко омега падает на татами, как аккуратно держат его за голову, отвечая на поцелуй. Легкий, медленный и ласковый. Они касаются языками, сердцами и чувствами. Не произносят их вслух, оба знают, как дорожат друг другом, как бояться за себя. 

Поцелуй плавно перешел из осторожного в голодный, альфа кусал его губу и прижимал омегу к себе, ладонью удерживая его затылок. Ноги сжали бока самурая, а губы тихо выдохнули в его, и этот звук сорвал все остатки самоконтроля.

Руки Чонгука медленно скользнули под ткань, по тёплой коже, по изгибам, по которым так скучал. Его пальцы задержались на талии, потом ниже — и дыхание Тэхёна стало тяжелее.

— Скажи, если… — начал Чонгук.

— Я скажу, — перебил Тэхен.

Кимоно соскользнуло с плеча, раскрывая белоснежную ключицу. Губы медленно целовали выпирающие кости, ладони стягивали ненужную ткань, после — верх, оглаживая талию и заставляя омегу зашевелиться под теплом. 

— Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — прошептал он.

Тэхен провёл пальцами по его груди, ощущая, как под кожей напрягаются мышцы. Он видел, как его альфа теряет дыхание от простого прикосновения и ему это нравилось, безумно. Чонгук в эту ночь был столь чувствительным, столь открытым, из-за чего сердце чувствовало неподдельную радость. И любовь. 

Тэхён сжал его волосы в пальцах, и тихий, несдержанный звук сорвался с губ. Его ласкали языком, поцелуем, ртом и горлом. Губы изогнулись в протяжном стоне; шея открылась, поясница выгнулась, пальцы на ногах сжались от удовольствия. 

Чонгук навис над ним, облизываясь и рассматривая лицо, что ладонями скрывало свой стыд. 

— Я хочу тебя, — произнёс он низко, почти хрипло. — Просто тебя.

От этих слов у Тэхена перехватило дыхание. Он притянул его к себе, ногами обвивая талию, сокращая расстояние между ними, и поцеловал, отвлекаясь на нежность, пока в него неторопливо входили. 

Чонгук прижался лбом к его лбу и выдохнул.

— Всё хорошо? — спросил он, едва держась.

— Да, — выдохнул Тэхен. — Не останавливайся.

Чонгук кивнул. Движения стали глубже, ритмичнее, пальцы вжимались в кожу, губы оставляли горячие следы, дыхание ломалось на имена. 

Тэхен разрушался, когда его крепко обнимали, шептали жгучие слова и дарили ласку. Такую нежность, такую слабость, что он плакал от удовольствия, а его слезы ловили теплыми, горячими губами. И слова о любви звучали в стенах, стоны были слышны только им, желание понятны только для них. 

Когда волна накрыла их, Чонгук уткнулся в его плечо, сдерживая звук, но тело дрожало, крепко прижимая Тэхена к себе.

Поцелуй тихий. 

Слово сказали оба.

Te amo.