12.01.2022

Труппу собрали в гостиной.

Девушки расселись по пуфикам и диванам, парни остались стоять, облокачиваясь на подлоконники и спинки сидений.

— Дорогие актёры, вынужден сообщить вам, что предстоящий показ спектакля " Кинастон" будет последним.

— Последним... В плане? — доносится один из голосов где-то сбоку.

— В плане, что спектакль больше не будет показываться в нашем театре. А связи с запретом на показ... Определённых персонажей.

Андрей фыркает. Он никогда не сомневался в своём невезении — напротив, был полностью в нем уверен. Это спектакль был единственным, в котором у парня была главная роль. Актёр бисексуал играет актёра бисексуала — он даже шутил, что его именно по этому критерию и выбирали. Федорович этой ролью дорожил, и искренне верил, что с неё начнётся его путь в свет — пусть ради этого и приходилось выхаживать по сцене в платье, а иногда и вовсе в одних трико. Андрею и это шло, и парик, и платье. У него вообще никаких проблем с образом не было. За исключением одной.

Проблему звали Игнатьев Федор Дмитриевич. Казалось бы — молодой актёр, должны подружиться. Только вот пока Андрей старался и хватался за любые роли, Федя их получал в силу своей "красоты" и притягательности. Уровень один, способности одни, пластика — ладно, может здесь Федя был немного лучше, но Андрей очень старался достичь его уровня.

Игнатьев был немного другим.

Внешне вроде ничем и не примечательный, но любое его слово оставалось в голове, взгляд постоянно падал на фигуру, будто на него был направлен проектор. Если бы Андрей остановил любого человека на выходе со спектакля, в котором Федя играл... Да хоть уборщика — его бы вспомнили первым делом, процетировав каждое слово. Андрея это раздражало. Он цеплялся за внимание, гонялся за ним как кошка за мелким жучком, а Федя упался в славе и умудрялся, быть таким напыщенным индюком, каких свет не видел. Да ещё и гомофобом — как он вообще попал на актёрское направление?

Федя был на внешность средний, с покосившимися зубами, постакне, странной причёской и плохо растущей бородой. А ещё он был здоровый — почти два на два, и Федорович себя рядом с ним ощущал то-ли дорожный конусом, то-ли сломанной ветром березой. Но Фёдор манил — манил даже Андрея, и тот не мог сопротивляться, засматриваясь на широкие плечи и большие ладони — было в этом что-то эстетически приятное. Он как-то подслушал, что парень мечтал набить на пальцах какие-то очень философские слова, но его останавливала мысль о том, как он заебется это перекрывать.

— Че раскис? — голос грубый, без капли юмора, но парень уже научился различать сарказм Игнатьева — Грустишь, что не сможешь на сцене в платьице бесноваться?

— Грущу, что ещё раз придётся делить с тобой кровать. — отвечает Андрей, кривя губы в подобии насмешливой улыбки, но выходит плохо.

С Федей всегда так. Хочется быть выше, лучше, круче хоть в чем-то. Хочется, чтобы сам Игнатьев посмотрел и сказал "молодец".

Пока не выходит. Но Андрей работает над этим. Он на любит сдаваться.

Первый акт идёт хорошо. Андрей чувствует, что он на месте. Что все так, как и должно быть. Длинное платье в пол, белый парик, лёгкий макияж — и вот он уже играет Дездемону. Вернее не он, а Кинастон, а он играет Кинастона.... Впрочем это не важно — можно и сократить.

Все идет свои чередом, размеренно. Шаг за шагом.

Сцена с кроватью тоже проходит спокойно — хотя на душе совсем не то. На сцене холодно, особенно когда на тебе одно только трико. Фёдор обходит его, надевает парик, полосы за уши заправляет почти нежно, бережно. Федорович жмурит глаза, и совсем ненадолго представляет, что это все правда с ним. Что сейчас Федя подойдёт, уложит на кровать, что поцелует. От этих мыслей и плохо и хорошо, но больше плохо — потому что дальнейшее развитие событий ничего хорошего им не сулит. Но может они немного побудут героями, а затем сразу станут Андреем и Федей? Всего на пол часика — парню больше и не нужно.

Но время течёт, кровать поднимается вверх, и им снова нужно разойтись. Андрей хочет большего — хочет касаться, говорить, давать и брать. Но этого ему не дано.

Второй акт.

Зрители рассаживаются по местам, Андрей наблюдает за этим из-за кулис. Платье сменяет чёрный плащ, трость ощущается в руках с некой тяжестью, а макияж подчёркивает недостатки — то, чего Андрею бы очень не хотелось подчёркивать. Даже в этом на сцене холодно, несмотря на весь разогрев. Фёдор фыркает и все же приносит кофту из костюмерной, кидая на плечи Андрею. Парню хочется верить, что это внимание, что забота. Что почти любовь.

Почти.

Вот и их выход.

— Почему ты не пришёл, когда узнал что случилось? — Андрей прихрамывает, опираясь на длинную черную трость. Голос хрипит, и маленький микрофон, спрятанный в складках одежды, лишь подчёркивает это.

— Я знал, ты не захочешь показаться мне в таком виде. — Фёдор неправильно выставляет акценты, реплика звучит не до конца живой — для театра, но не для Федоровича. Он вглядывается в чужой грубый профиль, в подрагивающий от волнения кадык, в медленно перекатывающиеся мышцы рук и слегка выступающий живот. Игнатьев голый по пояс, и не засмотреться на него невозможно, пусть даже это выбивается из образа — им двоим образы не нужны.

— Почему не написал? — Выдаёт с некой издевкой, и Федя невольно дёргается, обмениваясь с Андреем дерзким, в какой-то мере неравидящим взглядом — быстро, едва заметно для зрителя, сразу же смягчаясь. Становится отстраненным — и Андрею это не нравится. Андрею хочется, чтобы Федя обратил на него внимание. Он, кажется, уже не отделяет их от образа — может потому что слишком сопереживает своему герою, а может это не имеет смысла. Их истории идентичны, и в этом вся трагедия актерства, но в этом и его прелесть. Рефлексия и вместе с ней соль на снова открывшиеся раны.

— Я не любитель эпистолярного жанра, и потом письма — вещь опасная. — выдыхает как-то тяжело, прикусывая губу — Страсти проходят, письма остаются.

— А что скрывать? Если нет секретов... — Федорович плюется словами как ядом, надеясь зацепить. Хочется вызвать эмоции, но уже не у зрителя — зритель видит эту сцену первый и последний раз, и даже если пропустит мимо ушей — какое Андрею дело?

До Феди ему было дело. Федя был на репетициях, на сцене, в гримерке. Фёдор сидел в зале, наблюдая за другими спектаклями, в которых Андрей сиял — парень старался на все двести из ста, отдавал чуть больше, чем всего себя, на каждой фразе, сопровождающейся овациями публики, искал чужие глаза — и никогда ещё не находил того, чего хотел. Равнодушным и чувственным, злым и добрым, безумным и рыдающим навзрыд — Игнатьев был любым, что на сцене что с жизни. Но искренним не был никогда. Может боялся, может презирал её за слабость, а может просто Андрей не был тем, кому Федя бы смог открыться.

"Так нравится плясать по сцене в юбке и колготках? Строишь из себя непонятно что. " — Дюша вспоминал чужие слова. Ему и правда нравилось, но Федя умел посеять сомнения даже в неплодородной почве.

— Для тебя наши отношения не были секретом. А уже потом поползли слухи, пошли сплетни и потом — это твои шутки в присутствии короля...

— Как мне вернуть расположение мужа? — улыбается наигранно, рукой в перчатке тянется к чужому оголенному плечу, забывая про все. Вот он, вот Федины руки, вот профиль, вот любимые Андреем — а может Кинастоном? — губы. Что еще нужно?

— Я женюсь. — Федорович отходит. Два шага назад, как и было заверено. Расслабить лицо, опустить плечи, руку прижать к себе, — В субботу. Король будет на свадьбе. Моя невеста мила, богата, на удивление образована.

— И она женщина? — губа предательски кривится, будто парень разговаривает с каким-то плебеем, будучи королем. Кинастон так мог. Андрей нет. Но он уже не различал их двоих. Свои мысли, чужие — все смешалось в один ком, спуталось так, что потянула за одну ниточку можно было оборвать сотню — сотню их общих нитей, которые Андрей так бережно хранил. Его чем то забовляло это все. Он полностью вжился в роль того, кто полностью вжился в роль. Рекурсия? Возможно. Дюша соглашался и отрицал свои же мысли. Да, они похожи. Но они все ещё разные — у них разные судьбы, они по разному видят мир.

Или нет?

— И как она? Надевает ли она золотой парик, когда вы с ней делаете это? — рукой невесомо ведёт от плеча до волос, желая погладить. Чужая голова исчезает из под пальцев — будто Федя тоже слился с образом. Будто они двое — или уже оно одно — не хотят.

А хотел бы Игнатьев без образа? Чтобы Дюша зарылся пальцами в его волосы, лепеча что-то ласковое, провел ледяными подушечками по шее, обнял сзади уложив руки на грудь?

— Всё, хватит! Ты мне не нужен, такой ты мне не нужен!

— Какой?! Что ты имеешь в виду? — Федорович стоит, как солдат, которого вот-вот отправят на вечную службу. С гордостью, не лишаясь достоинства — хотя, по мнению Фёдора, этого у парня не было уже давно — но скорбяще. Кончик трости в правой руке ерзает по деревянному полу — рука дрожит.

— Когда мы с тобой... Были друзьями. Я воспринимал тебя женщиной. — говорит, словно объясняет маленькому ребёнку, почему тучка на небе хмурится. Быстрый взгляд на теперь уже прикрытую грудь — выстрел. Немой, без единого касания. Но смертельный. — Кровать, в которой, мы встречались, стояла на сцене — меня это заводило. Своего рода спектакль, я был героем пьесы, я был с Клеопатрой. Со всеми... С Дездемоной наконец. — Андрей оседает на лавочку, подбородком упираясь в трость. Второстепенные герои медленно уходят, унося за собой реквизит и чувство хоть какой-то поддержки. Игнатьев говорит с каким-то презрением, вместе с этим оправдывая себя, будто его застали за изменой, давая шанс объясниться. Но целью не было получить прощение — лишь оправдать себя в своих же глазах — А теперь ты... Никто. Кто ты? Видимо ты и сам толком не знаешь.

Федорович медленно поднимает голову выше, сглатывая. На Федю падают светодиодные лучи, он в белых штанах без какой-либо рубахи смотрится отвратительно неестественно — настолько, что даже смешно. Но вместе с этим красиво — не только для Андрея красиво, для всех. Он слышит тихое перешептывание зала, быстрым взглядом осматривает присудствующих — они не смотрят на парня, чья трагическая реплика должна вот-вот закончить эту сцену. Он даже им не интересен.

— Я... Не смогу Ателлу разлюбить — трость шатается, не давая опоры, ноги отчего-то подкашиваются, хотя волнения быть не должно — все отточено до мелочей, это не первый показ этого спектакля.

Последний.

— Хотя он брак со мной расстрог и бросил — подходит медленно, вглядываясь в чужие светлые глаза. Светлые, и хочется верить, что только оттого холодные. — Пусть я лишусь спасения. Неприязнь — большое зло, — Игнатьев уводит взгляд, смотрит куда-то на балконы — там сидят приграшенные по проходкам знакомые артистов. Кого пригласил Фёдор? Андрей тычет в него пальцем, даже не приходится имитировать дрожь, — Но он своей враждой мне может жизнь разбить.

Театральная пауза. Дыхание и сердца зрителей замирают — Федорович это чувствует. Он многое научился чувствовать без слов в театре. Когда сказать, как сказать, когда промолчать, когда пойти против сценария, как вернуться к исходной линии, когда замолкнуть. Здесь не ценили слов, если они не были написаны кем он другим на бумаге.

— Но не любовь.

Федя не оборачивается. Снова не смотрит, зато зрители-то смотрят только на него. Андрей, кажется, сдаётся.

Последняя их сильная сцена. Последняя их сцена вместе. Возможность.

Возможность, которую они потеряли.

Как проходит оставшаяся часть спектакля Андрей не помнит. Помнит, что было холодно, что касания были — но не те. Помнит, что менялись образы, свет. Он даже своих речей вспомнить не может — только тот их с Федей диалог. Вернее диалог их персонажей.

Алиса обнимает, гладит тонкими пальцами его плечи. Белое платье явно неудобное, но ее мало заботит комфорт.

— Андрей, ты заигрался. Не потеряйся в роли.

— Это просто образ. — отмахивается парень, — Я умею делить жизнь и сцену, не переживай.

Девушка лишь пожимает плечами, последний раз проводит по его плечам и скрывается в гримерке. Ей туда перенесли цветы — всем принесли. Андрею тоже какая-то семья притащила. Он честно не знал, кто это, но они были похожи и одинаково кривозубы, и дарили все по три хризантемы — в сумме получилось девять. Спасибо, что не чётное.

Волосы липнут ко лбу, холод на вспотевшем теле ощущается особенно остро, и Федорович нащупывает кофту, пренесенную в перерыве между актами Федором.

Андрей умеет отделять себя от образа, честно. Именно поэтому рассматривает подаренные ему открыточки с рисунками о спектакле или его собственными портретами. Поэтому на сцене и за её пределами ищет чужой взгляд, надеясь получить что-то большее.

Поэтому вытирает намокшие глаза, видя за кулисамитна решетке, отделяющей проводку и пробки от чужих рук, плакат с незамысловатым рисунком и надписью:

"Любовь сыграть нельзя"