1.2

Время течёт медленно, и Уёну кажется, что проходят не дни, а недели. Он только и делает, что лежит в кровати, наблюдая за перекатывающимся по небу солнцем. Лучше ему не становится, но и хуже — тоже. Ещё в начале болезни температура поднималась до чуть ли не сорока, а сейчас стабильно держится на уровне тридцати семи.

Тело всё так же ломит, и создаётся ощущение, что рвутся мышцы и трещат кости. К подобным ощущениям Уён привык, да и с обезболивающими это заметно лишь тогда, когда проходит эффект от лекарства. Тогда Уён пьёт очередную таблетку и погружается в сон.

Ребята заходят уже не так часто — Уён их сам попросил. Ударили внезапные заморозки, погибла часть урожая в уличных теплицах, и требовалось много рабочих рук, чтобы восстановить потерянное. К тому же подготовка к Фестивалю шла полным ходом, и Уён не мог себе позволить мешать репетициям. Как-нибудь и без него справятся, впереди всё равно много праздников, на которых они выступят полным составом.

Именно так он им и говорит, но сам в свои слова не верит. Ему безумно сильно хочется быть рядом с друзьями, но каждый раз он отталкивает их всё дальше. Всё же его болезнь заразна.

Один лишь Сан упирается и ежедневно посещает Чона. Всё так же читает, вяжет, сидя рядом, поёт и рассказывает новости.

И Уён этому даже рад. Безумно рад тому, что Сан, жертвуя своим здоровьем, проводит с ним время. Головой понимает, что радоваться нельзя, но сопротивляться не может. Сан точно не заразится. Уён в этом уверен. Он себе это обещает.

Да и как можно отказать себе в удовольствии наблюдать за читающим Саном?

Читающий Сан — это хорошо. Читающий Сан в очках — уже прекрасно. Читающий Сан в очках и растянутом домашнем свитере — просто невероятно. Запечатлеть в памяти и прокручивать в голове на постоянной основе. Незабываемый вид.

Однако Уён не может вспомнить, когда последний раз видел Сана в этих очках. И этот свитер он не помнит. Сюжету книги, которую он сам перечитывал не менее пяти раз, в его памяти тоже нет места.

Уён пытается вспомнить события прошлого, и удаётся ему это с трудом. Вот обрывки его детства и подросткового возраста, первые месяцы выживания, смерть семьи, воссоединение с Ёсаном, первый день в лагере, двадцатый день рождения в стенах убежища, прошлогодний фестиваль, где они с ребятами выступали, и отдельные отрывки. Остальное смазывается, растекается тёмным пятном.

Уён хочет верить, что у него обычный грипп, что изнурённый жаром мозг не может воспроизвести в памяти все события. Просто нет сил. Просто временное недомогание.

Это не так. Всё началось ещё задолго до явных симптомов.

— Сан…

— Что такое? Снова голова болит? Или ноги замёрзли? — Чхве откладывает книгу и внимательно оглядывает лежащего на краю кровати Уёна. — Сделать тебе согревающий массаж?

— Нет, всё хорошо. Ты можешь… рассказать, как мы познакомились?

— В смысле? — спрашивает Сан, удивлённый такой просьбой. — Хонджун велел мне провести тебе и Ёсану экскурсию, когда вы здесь появились.

— Нет, не… я имею в виду, как мы… ну… влюбились и начали отношения.

— Ты не помнишь?

Поджав губы, Уён отводит взгляд, чувствуя смесь стыда и волнения.

— Видимо, температура поднимается. Тяжело… думать.

Мгновение Чхве вглядывается в лицо Уёна, отчего у последнего бегут зябкие мурашки по позвоночнику, а затем пододвигает стул ближе.

— Сначала общение у нас не заладилось. Мне казалось, что ты меня невзлюбил, поэтому какое-то время сторонился тебя. А потом оказалось, что у тебя просто такое лицо, — Сан фыркает, когда Уён закатывает глаза. — И первые дни ты выглядел таким отчуждённым и вымотанным, поэтому я не хотел лишний раз беспокоить тебя, пока не услышал, как ты смеёшься.

— Хочешь сказать, у меня дурацкий смех? — привстав на локтях, Уён злобно зыркает на Сана.

— У тебя самый прекрасный смех, клянусь! Никогда не слышал такой раньше. Я серьёзно! — Сан даже обиженно губы выпячивает, когда Уён недоверчиво приподнимает брови. — Нам всем в тот период было тяжело, каждый тосковал и по Юнхо, и по Минги. Но когда я услышал, как ты смеёшься с чумазого после прополки грядок Чонхо, то не смог сдержать улыбки.

— А может, улыбку у тебя вызвало то, что Чонхо меня чуть в землю не закопал за то, что я над ним смеялся?

— Может быть, — посмеивается Сан. — Я уже тогда знал, что случилось с тобой и семьёй Ёсана, и ты, так звонко смеющийся, несмотря на всё пережитое, стал для меня примером. Я решил, что хочу быть как ты и… даже быть рядом с тобой.

— Ох, влюбился меня с первого взгляда, такого красивого, очаровательного и милого?

Сан прыскает со смеху и принимается гладить волосы на уёновой макушке.

— Ну и самомнение у кое-кого. Показывать пальцем не буду.

Уён слабо шлёпает Сана по предплечью и прикрывает глаза, растворяясь в удовольствии, даруемом чужими поглаживаниями. Безумно сильно он хочет сказать, что пережил намного больше, чем Сан может себе представить, но не для того, чтобы получить внимание или слова поддержки. Уён не честен с Саном, и его это разъедает изнутри.

Сан — самое дорогое, что у него есть. За пять лет он так глубоко проник ему в душу, что они стали одним целым. Сан никогда не сомневался в Уёне. Не задавал лишних вопросов, не подозревал во лжи, ни в чём не обвинял. Только однажды попросил быть с ним открытым, и Уён позволил себе эту слабость. Возможно, это и стало его ошибкой. Возможно, ошибкой стало то, что Уён открылся не полностью. Умолчал, скрыл, струсил.

За свои чувства к Сану Уён чувствовал себя виноватым и перед самим собой, и перед Ёсаном, которому он обещал всегда быть рядом. Однажды придётся сделать выбор, но уже не между первым и вторым: на одной чаше весов будут Ёсан, Сан и светлое будущее, а на второй…

Уён отмахивается от мрачных мыслей, хотя понимает, что выбирать ему придётся совсем скоро. Оттянуть неизбежное не удастся. Он обречённый.

— А я… ты мне казался таким маленьким и забавным. И смех твой был звонче моего! — вскидывает подбородок Чон. — Я завидовал твоей целеустремлённости. Ты всегда был в начале любой очереди, будь то распределение дел, или приём пищи. Не заканчивал работать, пока уже в глазах не темнело, и потому ел за троих. Я всё думал, как в тебя всё это влезает и куда идёт.

— Вот такого мнения ты обо мне был?

— Ну извини, что я должен думать о том, кого могу запросто поднять на руки? Это сейчас ты гора мышц, которую даже торнадо хрен с места сдвинет. Ты, что ли, как тот супергерой… как его… у которого тело в стал превращалось?

— Кто знает, может и так, — Сан выпячивает грудь, вздёрнув подбородок. — Только тебе эта сталь нипочём. Под твоими прикосновениями я прямо плавлюсь.

Смотрит Уён на Сана так, будто тот нехило приложился головой о штангу во время последней тренировки.

— Ты это в книжке своей вычитал?

— Ну и вредина же ты, Чон Уён.

— Именно таким ты меня и полюбил.

— Неправда. Раньше ты не был вредным, точнее не был настолько вредным, если не считать того, как активно ты меня избегал.

— Боялся, что не наелся своими тремя порциями и решил мною перекусить.

— Ну конечно, и поэтому каждый раз стеснялся, когда мне всё же удавалось тебя поймать в коридоре и уломать на беседу — кровь к щекам приливала от страха быть проглоченным?

— Просто ты был таким милашкой.

— Был?

— Извини, сейчас за твоей большой гр— мышечной массой тяжело разглядеть милоту.

— И ты явно без ума от этого, — Сан хитро щурится. — Мне нужны эти мышцы, чтобы защищать своих близких мне людей. Особенно таких очаровательных маленьких вредин.

Уён на это даже не обижается — любит, когда Сан его называет подобными словами. Нравится ему быть в глазах этой мощной глыбы крошечным, нравится чувствовать себя слабым и защищённым.

А может, защищаться стоило самому Сану?

— После второго свидания вскоре пошло и второе, и третье. Поцеловались на четвёртом. Я потянулся к твоему лицу, но струсил, и ты сам поцеловал меня. Спустя два месяца уже спали в одной кровати. Просто спали, — уточняет Чхве.

— Нас уже было не оттянуть друг от друга. Мы обсуждали музыку, фильмы, комиксы. Читали вместе книги, пели, танцевали, даже тату сделали парное чернилами. Сонхва тогда очень долго ругался: опасно, антисанитария и тому подобное.

Растянув губы в кривой улыбке, Уён напрягает память, но не может вытянуть из головы ни сцену первого поцелуя, ни то, как они набивали себе тату. Он надеется, что эти воспоминания вернутся. Успеет ли он переписать оставшиеся в дневник?

— Мне кажется, он заставляет Хонджуна рот антисептиком обрабатывать перед поцелуем.

— Скоро и я начну так делать. Твоя хорошенькая мордашка так и провоцирует.

Щёки Уёна теплеют, и ему остаётся только догадываться, из-за температуры или смущения. Ему так хорошо рядом с Саном, и было хорошо все пять лет. И всё его существо нуждается в близости с ним, в долгих объятиях и чувственных поцелуях, в прикосновениях украдкой, совместном душе и чтении книг.

Когда всё это вернётся? Когда они снова будут вместе?

— Ещё немного. Чувствую себя уже лучше, — Уён старается улыбнуться так ярко, чтобы и Сан улыбнулся тоже.

— Грядки тебя уже заждались.

Чон цокает и закатывает глаза для вида. На самом деле он и по грядкам скучает. И по затёкшей от долгого копания пояснице, и под земле под ногтями, и по чумазому лицу. Всё это рядом с Саном, рядом с друзьями. Не в пустой комнате, не наедине с мрачными мыслями и плавящимся мозгом.

На лице Сана проскальзывает тень грусти, которую Уён успевает заметить. Он приподнимается на локтях и всматривается в чужие опущенные брови.

— Что-то случилось?

От взгляда Сана у Уёна неприятно тянет в груди. Вот бы прижать его к себе, погладить по спине и сказать, что волноваться не о чём.

— Я скучаю по тебе.

— Так вот же я, прямо перед тобой, — посмеивается Уён, чтобы хоть как-то разбавить атмосферу.

Сан поджимает губы.

— Не знаю, как это сказать… ты как будто здесь со мной и в то же время где-то далеко. Подолгу смотришь в потолок или куда-то сквозь меня. Часто молчишь. Забываешь, что я тебе рассказывал днём ранее или, как сейчас, то, что уже произошло. Я понимаю, что это из-за болезни, у тебя долгое восстановление и всё такое… но…

— Что?

Выходит более резко, чем хотелось.

— Ты… есть ли что-то, что ты хочешь мне рассказать? То, что тебя долгое время тяготит. Прошлое или… настоящее. Я выслушаю и постараюсь понять.

Уён всматривается в напряжённое лицо Сана, стараясь разглядеть в нём не просто озабоченность его состоянием, но и что-то ещё. Те самые сомнения и подозрения, которыми он не был озабочен ранее. А может, просто скрывал. Может, он уже давно всё знает, но ждёт, когда Уён сам всё расскажет.

Уён ждёт — непонятно чего. Прилива смелости или осознания, что больше не будет возможности рассказать?

Жалкий трус. Как тогда, так и сейчас.

— Да, беспокоюсь о том, что все в лагере заскучали без меня. Кто же будет смеяться дурацким смехом?

Сан мгновение молча обдумывает услышанное, а затем слабо улыбается.

— Без тебя действительно скучно. Выздоравливай. До завтра.

И выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Уён кусает щеку изнутри. Ему паршиво так, как не было последние несколько лет.

Следующие два дня тоже паршиво, но больше физически: температура поднимается и держится уже на тридцати восьми. Уёну всё кажется, будто он сейчас весь испарится или пропитает собой простынь с матрасом — так ему жарко. Мозги плавятся и растекаются густой массой по черепной коробке.

Жарко настолько, что зудит кожа. Уён терзает её отросшими ногтями чуть ли не до крови в тех местах, где никто не увидит — не нужно ему лишних вопросов. Прячёт расчёсы за рукавами водолазки или под одеялом.

— Дай руку, — Ёсан не просит, а командует.

Закатывает рукав и несколько секунд глядит на красные полосы, а затем вздыхает. Достаёт тюбик с успокаивающей мазью и долго молча втирает её в раздражённую кожу Уёна.

— Как грубо, — буркает Уён, и уголок его губ дёргается вверх.

— Мне медсестра чуть голову не оторвала, когда узнала, что это я все пять тюбиков стащил. Сказала, что месяц буду помогать ей!

— Ты мой герой.

— Спасибо скажешь, когда на поправку пойдёшь.

Они в давящей тишине разглядывают друг друга.

— Ёсан…

— Нет… ни слова. Даже не смей говорить об этом.

— Расскажи, как у ребят дела? У тебя самого как?

Ёсан поднимает глаза на Уёна и принимается вертеть между пальцами крышку от мази.

— Репетируем, готовимся к фестивалю. Твой куплет никто не забирает — ждём, когда вернёшься. И Хонджуна ждём: он подвернул ногу недавно. Так мало спит, что зазевался на лестнице и скатился по последним ступенькам.

Уён смеётся в прижатую ко рту ладонь, чтобы не показаться уж совсем последним гадом.

— Может, он в этот момент спал с открытыми глазами? На ходу.

— Хонджун себя совсем не жалеет. Вы в этом похожи.

— А чего мне себя жалеть. Сам ведь виноват, сам всё и разрушил, — по губам Чона расползается кривая усмешка. — Я должен был умереть ещё в тот де—

С силой Ёсан бьёт по прикроватной тумбочке, отчего Уён вздрагивает.

— Хватит! Не надо так. Всё будет… всё будет. У тебя, у меня, у всех выживших. Ты ведь сам слышал, что в Японии нашли вакцину. Мутанты вылечатся, люди смогут выйти наружу и жить как раньше.

— Не все вылечатся.

Уточнять кто Уён не решается.

— Я не для этого терпел тебя столько лет! — с шутливым раздражением отвечает Ёсан и накрывает чужую ладонь своей. — Мы все боремся, и ты борись. Ради себя, Сана, меня и ребят. Ради своей семьи.

— Всё могло быть иначе.

— Да, и могло быть хуже. Но ты здесь, среди людей, которым ты дорог и которые желают тебе счастья.

Они снова замолкают. Ёсан продолжает втирать мазь в раздражённую кожу, не прерывая мыслительного процесса в голове Уёна. Он не смотрит на чужое лицо, потому что знает, что увидит на ней уверенность, но не в том, в чём ему хотелось бы.

Уён разглядывает полосы закатного солнца на потолке и старается не думать о вещах, которые Ёсану не нравятся, но получается у него это не очень хорошо. Всё же привык к подобным мыслям за пять лет.

— Иногда я порываюсь предложить Сану сбежать. Далеко-далеко, чтобы никто нас не достал. Только он, я и какой-нибудь забавный уличный кот. После пробуждения мы будем долго лежать в кровати, обнимаясь. Спустя час выберемся из постели, приготовим ленивый завтрак, прогуляемся вокруг дома и обратно заберёмся в кровать. Когда-то даже обсуждали это.

— Вот после выздоровления и сбежите. Уж как-нибудь переживём, — фыркает Кан. — Будем заниматься развитием лагеря, лечением мутантов. И в будущем, когда улицы городов станут безопасными, обязательно встретимся.

— Звучит как-то, что никогда не произойдёт.

Голос у Уёна бесцветный.

— Сейчас мы можем только верить, что всё будет хорошо.

— Я верил. Пока меня не укусили.

Ёсан вздыхает и крепче сжимает ладонь Уёна. Ему совершенно не нравится эта тема, и он бы с радостью избежал её, но не может. Если бы он был только рядом в тот день...

— Слушай, я—

— Мне стоит уйти одному.

Хватка Кана становится сильнее, но Уён не пытается выдернуть свою ладонь из чужой. Понимает. Будь он на его месте, вёл бы себя точно так же.

— Не неси бред! Куда ты собрался пойти один зимой, тем более в таком состоянии? Там ведь кругом мутанты.

— Они меня не тронут. Я ведь один из них. И совсем скоро буду выглядеть и думать как они. Хотя они, вроде как, не думают, — Уён приподнимает брови. — Не смешно, да?

Лицо у Ёсана такое забавно-серьёзное, что Уён невольно улыбается. Ёсан на это хмурится ещё сильнее, выпячивая губы.

— Дурак ты, Уён. Самый настоящий. Тебе совсем плевать на себя.

— Мне не плеваться на вас. Я постоянно думаю о тебе, Сане, ребятах и остальных выживших. Я могу превратиться в любой момент! — голос у Уёна дрожит от рвущихся наружу эмоций. — Вот ты сейчас отвернёшься и я нападу на тебя, что тогда? А если я укушу многих? Сможете ли вы убить тех, с кем только недавно ели за одним столом? Пока не поздно, я покинуть лагерь.

Ёсан пихает Уёна в плечо кулаком, отчего тот болезненно охает.

— Больно же! Ты чего? Я говорю правду!

— Я не позволю тебе уйти одному. Все эти годы я помогал тебе выживать. Нет, я помогал тебе жить как обычный человек. Не как мутант. И я готов бросить всё, чтобы продолжить помогать тебе.

— Достаточно геройства.

— Это то, чего я хочу. Быть рядом с тобой. Остаться я тебя вряд ли уговорю, поэтому навяжу свою компанию. Возражения не принимаются.

— Ты слишком хороший, Ёсан.

— Я знаю.

Ёсан убирает тюбик на верх тумбочки и встаёт со стула.

— План побега придумаем позже, а пока отдыхай. Спокойной ночи.

— Спокойной.

— Передам Сану, что ты так по нему скучаешь, что с ума сходишь.

— Хотелось бы, чтобы именно по этой причине.