1.2

Мы расселись вновь. Японец сел рядом с французом, я занял место подле пьяницы. Тот подозрительно оглядел каждого из нас и хмыкнул себе под нос.

— Занятно... Решили обстановку сменить. Боитесь косоглазие подцепить? — Он громко и противно расхохотался.

Господин Дазай озадаченно почесал затылок, переводя взгляд то на меня, то на пьяницу.

— Если смотреть перед собой, косоглазие — феномен весьма любопытный, — японец улыбнулся и покосился на француза; тот по-прежнему безмолвствовал.

Русский громко харкнул и с треском опустил локоть на стол, надвигаясь на господина Дазая.

— Дюже умный, что ли? Я понять не могу: ты откуда будешь, казак?

— Я не казак. Я...

— Плевать я хотел, кто ты таков! Помалкивай, тошно от твоего брёха.

Японец улыбнулся и закатил глаза, словно слышал нечто подобное ежедневно.

— Как пожелаете.

Француз сдал карты. Первые три раздачи были скучны. Ничего не происходило. Ни знаков от противников, мой союзник брал карты и лишь изредка поглядывал на меня.

В один миг атмосфера переменилась: господин Дазай принялся сверлить меня взглядом насквозь. И тут он положил руку на стол. Я тотчас выкрикнул:

— Кент!

И Дазай Осаму сбрасывает четыре пятёрки. Русский цокнул и швырнул четыре туза.

— Чёрт с вами... Нам нужно пошептаться.

— Стойте! Но ведь мы победили?

Русский хрипло, со свистом расхохотался.

— Никак нет. Мы играем, покуда мне не наскучит с вами. Неужто хвост поджали? Я вам просто поддаюсь, чтоб духом не падали!

Мы застыли. Я никак не подписывался на вечную игру, а господин Дазай явно не в своей тарелке на протяжении всех раундов. Японец встал из-за стола и подал мне знак следовать за ним.

— Надобно что-то предпринять...

— Я уже с ума схожу... Не могу я торчать в этой «чудесной» компании до зари... Меня дама ждёт.

— Обождите вы со своей пассией.

— А ну! Не дерзите, больно колко.

— Думайте сейчас о том, что нам делать. Надобно одержать победу в нескольких раундах, дабы не оставить им надежды на выигрыш. Тогда, скорее всего, интерес к игре у них пропадёт.

— Резонно... Вы знаете... Нам надобно стать единым целым.

Лицо моё невольно исказилось от изумления.

— Это о чём же вы?

— Одним мозгом на два ничтожных тела... Смекаете? Постарайтесь прочувствовать не столько атмосферу, сколько... как бы нелепо сие ни звучало... Довертесь мне

Господин Дазай приблизился и взял меня за руку, обхватив пальцами моё запястье, впиваясь ногтями в кожу — слабо, но ощутимо. В тот миг я и впрямь нечто почувствовал. Там, где его пальцы впились мне в руку, я ощутил пульсацию. Определённо не мою. Моё сердце никогда не билось столь болезненно. Я взглянул ему в глаза и кивнул, давая понять: связь установлена.

— Я вас понимаю.

— Чувствуете?

— Как ни странно, да. У вас, видать, дар убеждения. Опасно с вами иметь дело.

— Вы главное не бойтесь.

Японец улыбнулся мне и прищурился, отпуская мою руку, но я по-прежнему ощущал чужой пульс на своём запястье.

Раунд решающий.

В сознание ворвалась дикость. Воздух с трудом проникал в лёгкие, в голове туман, глаза щипало. На руках — туз пик, дама червей, шестёрка пик и восьмёрка пик... Пики... Смерть... Холод... Желание покарать. Да, сгубить, стереть в порошок всех, кто глумится надо мной здесь и сейчас. Я услышал шёпот:

— Берите шестёрку треф... Я подам вам ещё одну...

Я немедля подобрал карту, глядя в глаза — казалось, самому дьяволу. Я слышал его мысли, чувствовал его дыхание и пульс. Он зловеще улыбался, копируя мою мимику и само выражение лица.

На протяжении всего раунда мы небрежно швыряли карты и брали новые, и когда на руках оказались четыре шестёрки, господин Дазай промурлыкал долгожданное:

— Кент.

Пьяница взвыл:

— Да сколько можно!? Ещё раз!

Мы переглянулись и зловеще оскалились в улыбках. Каждый раунд был сущим безумием. Я слышал голос господина Дазая, я принял его как свой собственный внутренний голос, посылая ему свои мысли. Уверен: он чувствовал то же самое. Мы обменивались картами между собой, словно играли один на один и в то же время оставаясь союзниками. Наш противник, по всей видимости, начал трезветь. Глаза его широко распахнулись после очередного проигрыша. Он сжал карты в кулаке, отчего те помялись. Встал из-за стола, швырнул карты мне в лицо и покрыл площадной бранью. Несмотря на скверность, я продолжал улыбаться, слыша в своей голове голос господина Дазая:

— Кажется, ему уже не столь интересно с нами. Пора кончать, — пронёсся эхом чужой голос по черепной коробке.

— Зато мне, в кои-то веки, весьма интересно.

Игра подошла к концу. Пьяница послал нас всех и ушёл в пустоту. Француз протянул нам выигрыш и пожал руку, так ничего и не сказав. Господин Дазай выглядел умиротворённо, словно минуту назад не был безумцем и голосом в моей голове.

— Заживём теперь, господин Достоевский!

Позднее, в ночлежке

Мы сидели при тусклом свете огарка, пересчитывая выигрыш. Монеты звенели глухо, но приятно. Японец, развалившись на раскладушке, задумчиво разглядывал потолок.

— Любопытный вы человек, Фёдор, — произнёс он вдруг без обычной своей игривости. — Я много повидал странников, но чтобы столь... как бы это выразиться... вне времени? Вы словно явились из тех самых романов, о которых я вам говорил. Из века минувшего, где честь и порок мерили иной мерой.

Я промолчал, продолжая перебирать монеты. Что я мог ему ответить? Поведать, что и впрямь помню те времена, когда эти самые романы только выходили в свет? Нет. Это останется при мне.

— А вы, господин Дазай, — наконец отозвался я, — сами необычайно легко приспосабливаетесь к обстоятельствам. Ваше качество либо великих авантюристов, либо людей, которым нечего терять.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнула тень.

— Быть может, и то и другое. А быть может, я просто ищу то, чего не могу найти в собственной стране. Или в собственной душе.

Я поднял на него взгляд. Впервые за вечер он показался мне не просто забавным чудаком, но существом глубоким и — осмелюсь предположить — столь же отчаянным, как и я сам.

— Что же вы ищете?

Дазай долго молчал. Где-то за стеной раздавались развесёлые возгласы парижан, придавая контрастности к нашим настроениям.

— Сам не знаю, — ответил он наконец. — Но, кажется, сегодня, в этой дурацкой игре, когда наши мысли слились воедино... я был близок к чему-то важному. К пониманию того, что Париж не так уж и плох, коль я встретил вас..

Я ничего не сказал. Лишь протянул руку и положил ему на ладонь половину выигрыша.

— Стало быть, путешествуем вместе?

Он взглянул на монеты, потом на меня. И улыбнулся — на сей раз без тени ехидства, а с какой-то детской, почти трогательной благодарностью.

— Путешествуем, Господин Достоевский. Хоть на край света.

***

Глубокой ночью, дождавшись, пока сожители по ночлежке провалятся в сон, я бесшумно поднялся с продавленной раскладушки. Господин Дазай дышал ровно, но я знал, или мне лишь чудилось?, что за его кажущейся безмятежностью таится недремлющее око. Однако он не шелохнулся, когда я, ступая по скрипучим половицам с осторожностью кота, прокрался к двери.

В груди скрежетало острое, неутолённое чувство, похожее на голод, но хуже стократ — гнев и жгучее желание покарать.

Я остановился за углом проклятой улочки, сжав рукоять ножа. Осторожно выглянув из-за угла, я увидел пьяницу. Он так и не покинул свой маленький городок «богатств» — всё так же сидел, вернее, полулежал на ветхой скамье, привалившись спиной к стене, точно брошенная туша перед разделкой. Прокисший запах перегара, казалось, достигал меня даже сквозь приличное расстояние.

Настоянный алкогольным дурманом, он спал тяжёлым, беспамятным сном праведника, коим никогда не был. Голова его свесилась на грудь, из приоткрытого рта вырывался сиплый, булькающий храп.

Несколько тяжёлых шагов — и я навис над ним, оценивая, сколь глубоко его беспамятство. Как я и предполагал, русский спал без задних ног. Я тихо опустился на одно колено.

Луна на мгновение выглянула из-за туч, осветив его лицо — некрасивое, опухшее, с сизым носом и щетинистыми щеками. Обыкновенное лицо обыкновенного грешника. Таких я повидал тысячи.

Я вспомнил его пьяный смех, его хамство, то, как он швырнул карты мне в лицо. Вспомнил его площадную брань в адрес господина Дазая.

Я взмахнул ножом.

Одним коротким, точным движением перерезал ему глотку. Тёплая, липкая кровь хлынула на мои пальцы, расплываясь чёрным пятном в скудном свете на его сорочке. Храп оборвался, сменившись булькающим, влажным хрипом, который длился не более мгновения. Тело дёрнулось, выгнулось и обмякло, сползая по стене на землю.

Справедливость? Возмездие? Я не знал. Я знал лишь одно: этот человек больше не осквернит землю своим существованием.

Нож выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Я нагнулся, подобрал его, тщательно вытер о мертвеца и спрятал в карман. Затем, не оглядываясь, зашагал прочь, растворяясь в ночной круговерти.

В ночлежку я вернулся под утро. Разделся, лёг на свою скрипучую койку и уставился в потолок. Господин Дазай по-прежнему спал — или только делал вид. Но когда я закрыл глаза, то почувствовал на своём запястье знакомую пульсацию. Чужое сердцебиение. Оно было спокойным, ровным — и, как мне показалось, одобряющим.

Нынешней ночью я совершил то, от чего отказывался целый век. Я покарал порочного человека. И вместо угрызений совести — лишь холодная, звенящая пустота. Или это и есть удовлетворение? Не ведаю.

Я решил, что мы покинем Париж в ближайшие дни. Деньги позволяют. Куда направимся — не знаю. Быть может, на юг, где теплее. Или, напротив, на север, где холод и одиночество соответствуют моему внутреннему состоянию. Решит случай. Или мой странный спутник с его неизбывным оптимизмом и вечными поисками смысла.