11:11. Часть 7.

Последний раз Чонхо так неловко ехал домой тогда, когда его родители поругались на половине пути и молча дулись друг на друга, а он сидел на заднем сидении машины, покусывал губы и смотрел то на маму, то на папу, то в окно. Так же и сейчас: ему уже неловко брать Минги за талию, так что он цепляется в крошечное пространство между ними на самой сидушке мотоцикла; всю дорогу Чонхо не раскрывает рта и не слышит никаких слов в свой адрес.

Конечно, может он не слышит из-за шлема, который на него опять нацепили с целью не показывать лицом, но Чонхо уверен, что Минги не скажет и слова, пока они не доедут обратно. Сбитые, но хотя бы больше не кровоточащие костяшки он обернул бинтом. Кончики бантика на ветру слегка потрепывает, и Чонхо находит это даже забавным. Еще веселым ему кажутся разлетающиеся во все стороны волосы Минги, отвлекаясь от неловкости, он смотрит на них и едва уловимо поднимает уголок губы, особенно когда на поворотах они перекидываются из стороны в сторону, а не просто колыхаются по всем направлениям.

Поймав себя на мысли об этом, Чонхо хмурится, сам у себя спрашивает: «какого черта?» и, не найдя ответа, отворачивается. Не забавно ему вообще.

Мотоцикл останавливается на мосту, Минги включает аварийные сигналы, ярко мигающие в начинающихся потемках.

- Слезай, - говорит он, обернувшись к Чонхо.

- Ты сдурел? Я даже не знаю, где я, не можешь меня довезти до города хотя бы? – он поднимает небольшое защитное стекло на шлеме, стреляя недовольными глазами на Минги.

- Выброси, - тихо раздается в сложившейся тишине, пока машины вдалеке стоят на светофоре, - выброси его в реку. Здесь нет камер.

Чонхо с тихим «блять» понимает, о чем речь, и резво слезает с мотоцикла, одним махом и перескакивая отбойники. Перед ним возникает еще одно ограждение, защищающее уже не пешеходов от дороги, а пешеходов от необдуманных решение сигануть вниз, в мутную, глубокую, явно видящую не мало всякой чертовщины воду. Он стаскивает с плеча рюкзак, открывает его и запускает руку. Ему нужно избавиться от оружия, от пистолета, из которого он готов был пристрелить человека.

- Не копайся, чтобы вопросов не было, - Минги подгоняет его, ведь видит, хоть и не четко, потому что тот стоит к нему спиной, что Чонхо медлит.

Через пару мгновений раздается бултых, а он сам разворачивается и показывает широко раскрытый рюкзак.

Минги убирает аварийные сигналы и ждет, пока сзади него вновь сядут. Не успевает Чонхо оторвать от асфальта ноги, они уже стартуют с места до того резко, что ему приходится все-таки ухватиться за чужую кофту. Наплевав на неловкость, он не расцепляет ладоней с мягкой ткани. «Еще свалиться не хватало», - причитает он у себя в голове, доказывая самому себе, что держаться за него – необходимость, а не его желание.

Они доезжают до магазина, находящегося поблизости того самого проулка, и Минги глушит двигатель окончательно. Чонхо, сняв с себя шлем и вздохнув полной грудью, ступает на твердую землю, все еще слегка ощущая, будто его тело куда-то несется.

- Прости, что не до дома. Мне нужно найти мои вещи, - он кивает в сторону переулка, перетаптываясь с ноги на ногу.

- Все нормально, матушка все еще не одобрит моего появления на мотоцикле, - Чонхо слабенько улыбается и дожидается ответной ухмылочки, - ну, я пошел.

- Хорошо.

- Хорошо.

Еще с минуту они только смотрят друг на друга, не соображая, почему кроссовки вдруг приросли к одному месту на дороге, а ноги не хотят разворачиваться и куда-то идти. Сигнал проезжающей машины заставляет их синхронно вздрогнуть и разорвать зрительный контакт. Чонхо тут же отворачивается и сбегает, не думая, не останавливаясь, говорит себе шагать и шагать, заткнув мысль о том, что может ему предложить бы помощь в поисках и заодно разузнать подробнее про тех бандитов.

После того, как он обработал руки Минги, он не осмелился поднять эту тему, потому что тот сидел белее стены и пустым, потерянным взглядом пялился в выключенный телевизор. Чонхо не смог нарушить его некий транс и залез в телефон. Длинный список пропущенных звонков от Уена заканчивался лаконичным сообщением: «тебе пиздец». От кого конкретно ждать расправы тот не уточнил. Минги , случайно увидев это, хмыкнул, немного разрядив обстановку. Легкий разговор потек сам собой, перескакивая с темы на тему, осмотрительно обходя всё, что связано с семьей, они болтали, будто не убегали еще час назад от каких-то головорезов.

«И вот он любитель пива?» - Минги, смотря Чонхо вслед, думает только об этом. Это откровение, случайное ввенченное в их разговор, засело в его голове. Он забыл, когда последний раз сам пил, ведь он предпочитает быть в уме, если придется хватать ключи и срочно куда-то ехать. При мыслях о пиве возникает следом мысль о еде, и живот согласно урчит. Подобранный рюкзак даже целый, немного помятый, потому что замялся между стеной и мусорным баком, пыльный, но учебник и начатый черновой вариант проекта лежали там, соседствуя с блокнотом, пухлым от исписанных страниц.

В магазине к этому набору он заталкивает пару пачек лапши и взятые в последний момент три банки пива. Одну он собирается выпить, а еще две оставит на потом. Может, он еще когда-то захочет. Может, кто-нибудь захочет их тоже.

От представления того, как они с Чонхо стукаются алюминиевыми банками и вместе пьют, становится приятно, ему нравится эта картинка, именно ее он и будет вспоминать, сидя на своем диване в одиночестве, но сейчас он едет в другую от своего логова сторону, туда, где остался еще хоть один человек, принимающий его. Сегодня слишком хороший день, чтобы заканчивать его как обычно.

Он, громко объявив о себе, заходит в маленькую кафешку. Старушка, шаркая ногами по полу, подходит к нему и с улыбкой обнимает за плечи. Минги для этого ломает свою спину и нагибается, но любое неудобное положение скрашивается тем, как его нежно целуют в обе щеки и поглаживают по голове.

- Чего давно-то так не заходил, ой, внучок, садись, садись, сейчас, приготовлю, - бабушка уходит на кухню, а Минги устраивается за ближайший столик и достает из рюкзака банку, пенал и блокнот. Щелкнув ручкой, он делает новую запись.

На другом конце города Чонхо достает из рюкзака пистолет, в голове придумывая, у кого взять тетрадь, чтобы переписать вновь все те конспекты, сейчас плавающие в реке или, может, уже давно утонувшие на дне.