11:11. Часть 12.1

- Не хочешь немного развлечься? 

- Хочу. 

Чонхо, держась за Минги смелее, не стесняясь лишних касаний, осматривается вокруг. Они выехали за город, по бокам летят бесконечные леса, сливаясь для него в одну неразборчивую массу интересного тёмно-зелёного цвета.

Освещения становится всё меньше, так что в некоторых местах деревья так и вовсе становятся тёмными, загадочными, пугающими. Чонхо думает, что вот-вот увидит кого-то, выходящего из темноты, но в следующую секунду это видение развеивается, когда они вновь едут под светом слегка желтоватых фонарей. Он поднимает глаза, Луна, может, ещё не совсем наверху, однако всё ближе к своему законному месту. Месяц растет, лишь слабовато помогая своим светом. 

Минги ведёт аккуратно, тихо, замедляясь на совсем непроглядных участках дороги, чуть поддаёт скорость, когда видит, что ничего опасного нет, и утопает в чужих руках на своей талии. Спину греет прижатая к ней грудь Чонхо. Минги видит в зеркало, как тот не переставая вертит головой из стороны в сторону, и радуется в мыслях от того, что может так его удивлять. Совершенно без надобности, скорее для хвастовства, он резко набирает скорость, заставляя Чонхо обнять плотнее и слегка зажмурить глаза. Минги под своей маской и шлемом улыбается. 

Колеса мотоцикла, гладко скользящие по асфальту, теперь неловко приминают траву на поляне. Минги глушит мотор и выставляет обе ноги, упираясь ими в землю. 

- Приехали, - говорит он, вешая на руль шлем.

Чонхо, ладонями уперевшись в его плечи, перемахивает ногой и слезает с мотоцикла, теперь тоже ступая красными кедами по траве. Он тихонько и удивленно вздыхает, оглядывая поляну, по краям обрамлённую лесом. 

- Невероятно, - выдает Чонхо и стаскивает платок на шею. Делает шаг, другой, проходит глубже, за пределы того, что ещё хоть как-то виднеется в свете фонаря. Как только он перестает видеть дальше пары шагов, Чонхо останавливается и обхватывает плечи руками, дует ветер, разнося под толстовкой и футболкой мелкую неприятную дрожь. 

- Я тоже люблю это место, - Минги присоединяется к нему и с мягкой улыбкой осматривает все вокруг, - я здесь учился водить. 

- Правда? - Чонхо переводит взгляд на него, слегка поворачивая голову. Волосы, подсвеченные сзади светом фонаря, торчат в разные стороны, выделяются размашистые плечи, только вот лицо видно не очень. 

- Угу, - Минги смотрит в ответ, отчётливо видя лишь немного на лице кусочек щеки, уголок рта, глаза. Чонхо, окутанный тьмой, кажется ему таким невероятно притягательным. Сколько тот ни прятался бы за толстовками, Минги все равно видит и массивные руки, и накачаную грудь, и плавный изгиб бедра, когда тот переносит вес на одну ногу. И выглядиттт бесподобно, завораживающе, распаляюще всякие откровенные мысли. Минги старается не выыдавать их.

- Круто, - Чонхо слегка склоняет голову, отчего становится видно ещё немного лица. - Научишь меня? 

Минги запоздало отвечает: «Возможно» и протягивает банку пива. Её с энтузиазмом принимают и тут же открывают. Пока он возится с трубочкой от клубничного молока, Чонхо уже наполовину вливает в себя содержимое банки и совершенно по-ребячески протягивает: «Клёво!», тут же слыша искренний и громкий смех рядом. 

Чонхо засматривается на то, как Минги едва заметно запрокидывает голову, какие у того красивые, ровные зубы, как на щеках появляются ямочки. Он видит все это еле-еле, некоторые моменты, может, дорисовывая у себя в голове. Возможно, и не он вовсе, а пиво. Пустую банку Чонхо трясет, скидывая последние капли на траву, и убирает в рюкзак, до ближайшей мусорки. 

- Ты не пьешь? 

- А везти тебя домой кто будет? 

Чонхо кивком соглашается с ним. Ему в руки ложится вторая банка вместе с поедложением присесть. Минги ловко достает из небольшого багажного отсека на мотоцикле плед, явно видавший виды, и расстилает его на траве. Чонхо присаживается на него, оставляя ноги на земле, проигрывая носком кеда с высокими травинками. 

Плед не такой уж большой, так что садятся они вплотную друг к другу, задевая каждый раз руки, стоит им поднять и поднести банку пива или коробку с молоком ко рту. Двигаться никто из них не собирается. 

- Слушай, а ты какие книжки читаешь? - задает неожиданный вопрос Чонхо. 

- Да разные... 

Беседа, начавшаяся с книг, переходит в обсуждение преподавателей, оттуда петляет к рассуждениям о жизни. Все это сопровождается прихлебыванием своих напитков, толканием локтей, активного жестикулирования. Чонхо, говоря без умолку, крутит в пальцах платок, пока Минги не отбирает его.

«Измучил бандану бедную», «Эй, она вообще-то моя!», «Так уже твоя?».

Чонхо тянется за неуловимым кончиком ткани, Минги поднимает руку высоко над ними, тут же жалея об этом, ведь чужие ловки пальцы щекотно тыкаются ему в подмышку и по рёбрам. Приходится вернуть платок, Минги примирительно поднимает обе ладони, не переставая смеяться. Чонхо, хихикая, берёт одну из его ладоней, обжигая кожу ледяными пальцами, и начинает мотать ткань вокруг нее. 

Он предусмотрительно делает это ниже сбитых костяшек, потом вытаскивает платок совсем немного и принимается делать колечки на каждом отдельном пальце. Чонхо как-то думал, оборачивая так свою руку, хватит ли Минги ткани, чтобы обернуть всю его лапу. Выясняется, что хватает, и, что у Минги чертовски красивые руки. 

Красные и ободранные костяшки не портят общей картины выступающих вен, худых запястий, длинных пальцев. Чуть-чуть напрягают покусанные от нервов заусенцы, но Чонхо видит их совсем немного, больше уделяя внимание, конечно, тому, как он оборачивает банданой сами пальцы. 

- Что ты делаешь? - насмешливо спрашивает Минги, не особо протестуя против его действий.

- Развлекаюсь, - Чонхо поднимает хитрые глаза и приближается к его лицу, чтобы лучше видеть чужой взгляд, - сам же позвал. 

- И накручивать бандану на мою руку - верх развлечения? 

Чонхо согласно мычит и возвращает глаза вниз. Ещё не всё пальцы обернуты. 

Сидя так близко, он чувствует духи Минги, какие-то абсолютно нейтральные, пахнущие просто свежестью; его лосьон после бритья, отдающий более заметным ментолом, которым бы сам Чонхо никогда в жизни не стал бы пользоваться из-за такой резкой прохлады на коже; и запах чего-то ещё, что разобрать он не в силах. Чонхо принюхивается, пытаясь понять, откуда идет этот немного едкий аромат. 

- Чего такое? - Минги, слегка тревожащийся, что что-то не так, тоже начинает принюхиваться. 

- Откуда-то пахнет, - Чонхо приближается носом к одежде, но не чувствует ничего, кроме парфюма и стирального порошка, и следует ниже, пока до него не доходит мысль. Он поднимает ладонь Минги и приближает к лицу. В нос ударяет этот самый запах. - Что это? На руках, у тебя. 

Минги втягивает носом воздух рядом с их запутанными руками, слегка хмурится, а потом понимающе мычит. 

- Я масло немного подливал. Прости, я думал, что оно выветрится, - Минги, пытающийся убрать руку, встречает сопротивление и вновь отдает её в захват Чонхо. 

- Все нормально, мне нравится. 

- Ну, и хорошо. 

- Хорошо. 

Накрутив ещё с десяток узлов вокруг чужих пальцев, Чонхо не прекращает беседу с Минги ещё долгое-долгое время. Темы, перескакивая быстро, становятся интереснее, а садятся они вплотную, спасаясь от ветерка.

Чонхо понимает, который час, только когда телефон в кармане вибрирует, а на экране появляется сообщение от мамы: «Сынок, ты где?»

- Пора домой, - сожалеюще говорит Минги, кривая улыбку. 

- Да. Пора. 

Чонхо, повязывая платок на лицо, не может отделаться от того, что в нос ему заползает этот запах масла, который он буквально стёр и собрал с рук Минги. Хорошо, что ткань скрывает, как он улыбается. Иначе подумали бы, что тот сходит с ума, радуясь запаху чужого человека на собственном платке. 

Дома, уведомив матушку, что все хорошо и он был с другом, Чонхо закрывает дверь и валится на кровать, не переставая в руках крутить и вертеть платок, то и дело прикладывая к носу.

Расслабленное и разморенное от алкоголя тело потихоньку отогревается, буквально растекаясь по постели ещё больше. Чонхо хорошо, он нежится в кроватке, переворачивается с боку на бок, в конце концов, укладываясь на спине. Вместе с разомленным состоянием приходит и какое-то легкое возбуждение, взявшееся в теле лишь от того, что ему так хорошо.

Чонхо немного покусывает себе губу и водит рукой по животу, под футболкой. Ему так хорошо, так уютно, так комфортно, что тело просит подбавить и ещё сладости. 

Чонхо пальчиками пробирается под резинку шорт, высовывая изо рта кончик языка и облизываясь. Он прикрывает глаза, когда нащупывает лобок, и начинает неспешно водить рукой. 

В голове не возникает никаких образов, он чувствует только свою руку, только то, как постепенно переходит с основания члена на всю длину. Головка, упирающаяся в ткань трусов, оставляет там мокрый след, и Чонхо вытаскивает член, второй рукой подспуская вниз белье и шорты. Освободившись от лишнего, член становится более чувствительным, просящим к касаниям, на головке собирается ещё немного смазки, и Чонхо размазывает её вдоль налившегося ствола.

Он водит рукой размашисто, то медленно, то быстро, то поджимая себе под головкой, жмурясь и прикусывая себе губу, чтобы сдержать стон. Другая ладонь сгребает в кулак платок вместе с одеялом, и Чонхо, приоткрыв глаза, смотрит на красную ткань, так выделяющуюся на белой простыне. 

Он дышит поверхностно, надрывисто, вновь закрывая глаза и откидывая подальше мысли о платке. Но рука вновь и вновь сжимает его, а в голове возникают образы других, не своих, рук, с витиеватыми венами, с ободранными костяшками, с мягкими подушечками пальцев. Чонхо словно током прошибает, стоит ему на секунду представить эти руки на себе. Бедра сразу же начинают легонько подрагивать, пока в голове дальше рисуется, как указательный палец постукивал бы по уретре, вытягивая за собой смазку; как широкая и шершавая ладонь очень хорошо ощущалася бы на члене; как пальцы, собираясь в кольцо, дразнили бы головку. 

Чонхо, зажав рот рукой с платком, сопит через нос, делая себе ещё хуже, ведь вместе с воздухом в нос забивается и запах масла, запах тех рук. Его яички поджимаются, когда он сгибает ноги в коленях и пятками упирается в постель. Пальчики на ногах подгибаются, когда эти чужие руки в мыслях ускоряется до такого темпа, от которого Чонхо только и может, что скулить в платок, вновь и вновь вдыхая их запах. 

Как только Чонхо представляет, как пальцы, аккуратно взяв под головкой, направляли бы член в чужой рот, он содрогается всем телом и валится на бок, утыкаясь лицом в подушку. Он успевает обернуть член платком, зажимая себя и между двух собственных рук. Бедра неконтролируемо дергаются, заставляя Чонхо трахать свои ладони и кончать, пачкая бандану. Как только сходит последний спазм с него, он открывает глаза и видит, как капелька спермы просачивается сквозь ткань, а вокруг красный цвет темнеет, впитывая влагу и семенную жидкость. 

- Пиздец, - ругается Чонхо, расцепляя руки и вытирая платком блестящий член. 

Он только что подрочил на чужие руки. 

Он только что подрочил на руки Минги.