11 часть

В руках, сжатая в тугой, нервный комок, болталась та самая кофта. Ее ткань, еще недавно казавшаяся такой теплой и уютной, теперь обжигала пальцы, словно напоминая о собственном безумии, о том странном, трепетном чувстве, которое он испытал ночью. Ноги, подчиняясь панике, сами понесли его вперед, быстро перебирая по холодному, неровному асфальту. Он бежал, не разбирая дороги, чувствуя, как легкие горят огнем, а сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухой, частой дробью в висках.

Вот и знакомый фасад «светлой стороны». Тяжелая железная дверь с трудом поддалась его дрожащим рукам, и он ввалился внутрь, едва переводя дух. Он даже не успел окинуть взглядом зал белоснежные скатерти, неторопливо завтракающих посетителей, утреннюю тишину, как его взгляд наткнулся на него.

Руслан Тушенцов стоял в центре зала, неподвижный, как изваяние. Его поза, его сведенные за спиной руки, его холодное, невозмутимое лицо все говорило о готовности. И прежде чем Даня успел что-то вымолвить, извиниться, оправдаться, Тушенцов резко, с размаху, взмахнул рукой.

Воздух со свистом рассекла ладонь, и следующий миг заполнился оглушительным, звонким хлопком, от которого на мгновение заложило уши. Удар пришелся по щеке, он был не просто болезненным он был унизительным, публичным, рассчитанным на зрителей. Голова Данилы отшатнулась, по лицу разлилось жгучее тепло, а в глазах потемнело от шока и унижения.

Он растерянно моргнул, его взгляд, помутневший от боли, метнулся по сторонам. И самое ужасное было то, что никто из посетителей не поднял глаз от своих тарелок. Никто не возмутился, не вскрикнул. Они либо делали вид, что ничего не видят, либо были настолько привычны к подобным выходкам хозяина заведения, что это стало частью интерьера.

— Извините... — прошептал Даня, и его голос прозвучал слабо и сипло. Он уставился в ближайшую трещинку на паркете, чувствуя, как по щеке растекается пылающий румянец стыда. Сердце бешено колотилось, и каждый удар отдавался во всем теле, заставляя мелко дрожать пальцы.

И тогда случилось нечто, что сбило его с толку еще сильнее, чем сама пощечина. Та самая рука, что только что со всей силы ударила его, теперь мягко легла на его затылок. Пальцы Тушенцова медленно, почти нежно, вплелись в его растрепанные, непослушные волосы, успокаивающе проводя по ним. Прикосновение было настолько неожиданным, настолько противоречащим только что случившемуся, что глаза Данилы расширились до предела, а в ушах, поверх звона, он уловил тихие, ровные слова, лишенные какого-либо гнева:

— Ладно. Иди работай.

Кашин медленно, не веря своим ощущениям, поднял взгляд и встретился глазами с начальником. В тех темных, как крепкая заварка, глазах он не увидел ни злости, ни насмешки. Лишь усталую, почти отстраненную целесообразность.

— Вот... ваше, — сдавленно выдавил Даня и протянул вперед скомканную кофту.

Тушенцов скользнул по ней беглым, оценивающим взглядом, словно проверяя, не испорчена ли она, а затем медленно взял ее. Его пальцы на мгновение коснулись пальцев Данилы, и тот почувствовал странный, ледяной холод.

— Ну, хотя бы принес, — констатировал он безразличным тоном, развернулся на каблуках и неспешной, уверенной походкой направился вглубь зала, к своей стойке.

Данила остался стоять на месте, прислонившись спиной к прохладной стене, словно ища в ней опору. Он шокированно смотрел всему удаляющейся фигуре, пока та не скрылась за углом.

*И что это было?* — единственная мысль, способная крутиться в его перегретом, смущенном сознании. Унизить, а потом... утешить? Наказать и тут же простить?

Он с силой тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение, и тяжело, с усилием выдохнул.

—Надо работать, — прошептал он себе под нос, отталкиваясь от стены.

Взяв в руки поднос, он с видом полной отрешенности поплелся по залу. И как будто по злой иронии судьбы, в этот самый момент дверь с колокольчиком открылась, впуская новых посетителей. Даня механически натянул на лицо дежурную, безжизненную улыбку.

— Здравствуйте!

Но парочка, войдя, лишь снисходительно кивнула в его сторону, даже не удостоив взглядом, и прошла дальше, демонстрируя полное пренебрежение. Их наглая самоуверенность на мгновение кольнула его, но он лишь мысленно пожал плечами.

-*Ну и ладно.*

Это уже было не впервой. И в этот момент он с странной ясностью осознал, что Руслан всегда вступался за него, когда гости вели себя по-хамски в его адрес. Но при этом тот же самый Руслан мог с холодным, циничным смешком указать пальцем на другого сотрудника, ставшего объектом насмешек, или же вовсе проигнорировать его унижение. Эта избирательная, необъяснимая «забота» сбивала с толку и пугала еще сильнее.

Его размышления прервала новая обязанность. Он подошел к столику, где расположилась женщина с девочкой лет пяти. Едва он приблизился, женщина, не скрывая раздражения, фыркнула и бросила на него злой, испепеляющий взгляд.

— Позовите Руслана Тушенцова, — потребовала она, и в ее голосе звучали стальные нотки.

Удивление снова заставило его на мгновение замереть.

—А зачем? — неосторожно спросил он.

Женщина с вызовом окинула взглядом зал, а затем, понизив голос, прошипела:

—Он мой бывший муж. А это Анастасия, его дочь. И она крайне расстроена, что отец ее настойчиво игнорирует.

Эти слова обрушились на Данилу с неожиданной силой. Что-то острое и тяжелое кольнуло его в груди, а сердце сжалось так болезненно, словно его тугим узлом затянули в груди. Он почувствовал странную, почти физическую боль смесь жалости к маленькой девочке и какого-то непонятного, личного разочарования.

— Хорошо... — тихо согласился он и, развернувшись, направился вглубь ресторана.

Он прошел кухню, где повара избегали встречаться с ним глазами, и остановился у знакомой двери в кабинет. Собравшись с духом, он громко, настойчиво постучал.

Спустя паузу, из-за двери донесся тихий, приглушенный голос, лишенный привычной уверенности:

—Проходи...

Даня толкнул дверь и замер на пороге. Картина, открывшаяся его взору, была настолько не соответствующей всему, что он знал о Руслане Тушенцове, что он на мгновение остолбенел.

Его начальник сидел на краю кожаного дивана, склонившись вперед. Он уткнулся лицом в ладони, а его плечи слегка вздрагивали в такт редким, сдавленным вздохам, которые он отчаянно пытался заглушить. В этой сгорбленной фигуре не осталось и следа от того властного, насмешливого человека, который несколько минут назад публично ударил его. Перед ним был просто человек, раздавленный грузом собственных демонов.

Медленно, стараясь не шуметь, Даня прикрыл за собой дверь, отсекая шум из зала. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед и тихо опустился на диван рядом, не зная, что сказать, но понимая, что уйти сейчас значит совершить предательство.