[11: ЭТЮД В СИНИХ ТОНАХ]

Малкольм оставил ноутбук Сэйду, заглянул в кабинет капитана ровно настолько, чтобы успеть сообщить ей, что не столкнул Юна с моста, а затем отправился домой, в свою квартиру.

Он едва успел скинуть туфли и рухнуть на кровать, все еще мятую с прошлой ночи, как сон схватил его мертвой хваткой и придавил темнотой.

Он проснулся от пульсирующей головной боли, не понимая, кто он, где он и который час.

Малкольм застонал, провел руками по волосам и перекатился на спину, пока части его мозга просыпались одна за другой, чтобы вернуть его в реальность. Как долго он спал? Черт, он уснул в костюме. Он сел, все еще сонный, сбросил пиджак, ослабил галстук и верхнюю пуговицу рубашки, затем достал телефон из кармана пиджака и проверил время. Семь пятьдесят два. Он проспал больше четырех часов.

В строке уведомлений мигал пропущенный вызов. Он открыл его.

Леон-Халаджи, Габриэль. 18:33.

Сердце попыталось сжаться, попыталось заныть, но он был слишком уставшим для чего-то большего, чем слабый укол. Он уронил телефон, и экран погас.

Сейчас он был слишком беззащитен, чтобы идти по этому пути.

Он выбрался из кровати, сбрасывая одежду и оставляя галстук, рубашку и брюки полосами на диване и кресле. Пересекая огромную однокомнатную квартиру-лофт, переделанную из складского помещения, он подошел к изящной складной марокканской ширме с пересекающимися перпендикулярными деревянными панелями. Каждый квадрат на ней представлял собой узор из темных деревянных геометрических фигур на полупрозрачных янтарных вставках. Ширма отделяла ванную от остальной квартиры.

Он наклонился над чугунной ванной на ножках и включил воду на максимальную температуру. Затем провел пальцами под струей, льющейся из изогнутой стальной душевой лейки, прикрученной прямо к бетонной стене.

Подождав, пока вода нагреется до терпимого уровня, он вытащил резинку из волос, распустил их, шагнул в ванну, уперся руками в стену и просто замер.

Вода обрушивалась на него, ударяя по голове, стекая по затылку, потоками заливая плечи и спину. Каждая волна капель становилась все теплее, пока жар не проник в него достаточно, чтобы растопить напряжение в теле. Он опустил голову, закрыл глаза и просто дышал запахом свежей воды и пара, стараясь не дрожать. Стараясь отпустить, просто позволить воде смыть с себя всё.

Дэриан Парк в переулке.

Эти жуткие культи, эти пустые глаза.

Родители, брошенные в потерю единственного сына, Парки, принявшие эту боль, как, черт возьми, автомобильную аварию.

Нейтан Макаллистер, смотрящий на него снизу вверх, безмолвно умоляющий не тащить его через все это, когда он уже пережил достаточно страданий и потерь.

Эти гребаные квир-дети. И Малкольм ничего не мог поделать, чтобы остановить это, но он все равно чувствовал тяжесть этого на себе. Она выжимала воздух из легких и шептала, что он должен был сделать что-то еще, должен делать что-то еще.

Словно он был некромантом, вызывающим мертвых, чтобы вернуть их к жизни.

На самом деле он мог только позволить им жить в самых темных уголках его мыслей, где их обвиняющие голоса будут шептать ему до самой смерти.

Он оттолкнулся от стены, запрокинул голову под струю, зачесывая волосы назад, и сделал несколько прерывистых вдохов, пока не перестал чувствовать желание зарычать, рухнуть на колени и рыдать. Если он позволит каждому рабочему дню пробираться под кожу, то уничтожит себя. Он должен был отпустить.

Если бы только он мог быть таким же холодным и отстраненным, как Юн.

Малкольм оставался под струей, пока удары капель не забили его до онемения, затем выключил воду, вытер волосы и тело полотенцем и прошлепал к гардеробу, чтобы надеть штаны для сна, прежде чем проверить холодильник.

Он замер, заметив ярко-синий листок бумаги, прикрепленный к холодильнику магнитом. Не из тех, что были у него на столе, и почерк был незнакомым — какие-то неровные, вертикальные закорючки, словно каждая буква была кинжалом; странно игривые, причудливые.

Может быть, в следующий раз я скажу тебе свое имя.

Он нахмурился, снял записку и перевернул. Ни подписи, ничего. Кто, черт возьми...

А.

Малкольм устало рассмеялся про себя. Мужчина, с которым он познакомился прошлой ночью в тихом фортепианном баре недалеко от Маленькой Италии. Малкольм давно перерос клубную сцену с пульсирующими басами, извивающимися телами и молодостью, сочащейся из каждой поры, но время от времени ему нравилось проводить вечер среди других людей, выпить пару бокалов, потеряться в мягком звуке пальцев на клавишах и тихом гуле интимных разговоров. Его любимый фортепианный бар не был специальным квир-заведением, но это был не первый раз, когда он встречал там мужчину со схожими вкусами. Негромкие слова за напитками, несколько личных деталей, мягкие и осторожные подкаты, которые иногда вели куда-то, иногда нет.

Прошлой ночью безымянный мужчина наблюдал за Малкольмом достаточно долго, чтобы Малкольм обратил на это внимание. Он не обратился к нему напрямую, но украдкой поглядывал на него, медленно потягивая Johnny Walker Blue. Он привык к этой игре, ждал небрежной прогулки в его сторону, но вместо этого по барной стойке скользнула салфетка, безымянный мужчина наклонился к женщине на соседнем стуле и с обворожительной улыбкой уговорил ее передать салфетку Малкольму.

Хочешь узнать мое имя?

Нацарапано на салфетке синей ручкой, тонкая слоеная бумага порвалась на пике буквы «k», и теперь Малкольм вспомнил этот почерк. Он вспомнил, как усмехнулся про себя, затем встретился взглядом с бледно-зелеными глазами через разделявшее их пространство и беззвучно ответил: Спроси позже.

Он прислонился плечом к холодильнику, взглянул на смятую кровать и повертел записку в пальцах. Если он снова пойдет в тот фортепианный бар, будет ли там безымянный мужчина? Может быть. Может, нет. Малкольм не был бы против небольшой компании, чтобы облегчить свои мучительные мысли, заставить мельницу его мозга остановиться на пять минут, изгнать из головы образы перепиленной кости и содранной кожи.

Но он не особенно любил вторые встречи. Привязанности.

Теперь уже нет.

И сейчас лучший способ избавиться от жутких мыслей — найти зацепку, довести дело до конца и раскрыть это дело, чтобы наконец обрести хоть какое-то завершение.

Он разогрел остатки япрака с бараниной, налил бокал вина и устроился поперек кровати, опершись на один локоть и раскрыв перед собой ноутбук. Появилась электронная почта — наполовину спам, наполовину люди, у которых была его визитка и которые использовали ее самыми разными способами. Два года назад он откликнулся на потенциальное убийство в Вестерне, и с тех пор маленькая пожилая леди, которая сообщила об этом — и приняла «соседей, занимающихся извращенным сексом» за убийство — заваливала его письмами о каждом ребенке, который подходил слишком близко к ее газону, о каждой кошке на дереве, о каждом сломанном гидранте. Когда это было уместно, он пересылал это участковым ее района.

В большинстве случаев это было неуместно.

Как и полдюжины других подобных жалоб в его почтовом ящике. Однако он выпрямился, увидев новое письмо от Сэйда внизу списка. Внутри была электронная таблица, которую Сэйд превратили в карту взаимосвязей между аккаунтами в соцсетях Нейтана Макаллистера, Дэриана Парка, Тревора Мэнсона и их друзей, включая несколько имен из списка, который дал Малкольму Нейтан. Сэйд организовали их в нечто, граничащее с инфографикой.

И Нейтан был в самом центре.

Все были связаны через него. Не Дэриан, популярный любимец. Сэйд проверили даты, когда разные люди добавляли друг друга в друзья в соцсетях, и в группе, которая начинала выглядеть как клуб бывших парней, каждый раз появлялся новый участник, когда статус отношений Нейтана менялся на «одинок».

Вокруг Нейтана вращалась еще одна группа — группа студенток колледжа, которые писали на его стене чаще, чем он сам. Малкольм не понимал почему, пока не копнул глубже в историю Нейтана и его альбомы. Он был басистом и автором песен в какой-то эмо-панк-группе, Genus Corvidae.

Один из его самых популярных постов собрал более одиннадцати тысяч лайков и более двух тысяч комментариев.

Я просто не могу это пережить. Я так сильно его любил, и вот как я его помню.

Столбец текста, который следовал за этим, выглядел как текст песни. В комментариях были смайлики с плачущими лицами, слова о том, какой Нейтан чувствительный, какие у него красивые тексты, какой он красивый, они все любят его и поддерживают в это трудное время, смайлики с разбитым сердцем.

Малкольм упускал что-то. Все эти противоречивые портреты. Нейтан — мрачный одиночка, который не нравился родителям. Нейтан — мрачный измученный музыкант, из реального одиночки в интернет-суперзвезду, оживающую на сцене. Нейтан — тихий, уязвимый, скорбящий мальчик. Нейтан, который пересекал социальные слои, чтобы встречаться, любить и оплакивать популярных студентов, спортсменов, отличников. Нейтан, который встречался с Тревором Мэнсоном всего две недели до расставания, но утверждал, что любил его достаточно, чтобы написать о нем песню и оплакивать его восемь месяцев до следующих отношений с Дэрианом.

Напишет ли он следующую песню о Дэриане?

Ничто из этого не имело смысла.

Хронология — да. Тревор Мэнсон был убит через два дня после их расставания. Дэриан Парк был убит через два дня после их расставания. Оба убиты ночью. Оба убиты одними и теми же методами.

Дела для Нейтана Макаллистера выглядели неважно.

Но Малкольм не мог избавиться от чувства, что что-то не так.

Нахмурившись и покусывая ноготь большого пальца, он пролистал еще несколько вкладок в таблице, просматривая собранные данные — от дат рождения до истории трудоустройства, ища связь. Затем со вздохом откинулся на спинку кровати и отпил вина, позволяя полному, мягкому шардоне растечься по языку и разглядывая квартиру.

Он ни к чему не приходил. Только запутывался все больше.

Сон. Короткого сна было недостаточно. К утру он будет свежее и сможет подойти к проблеме с другой стороны.

Но, сидя над япраком и вином, он снова и снова пролистывал данные, позволяя взгляду расфокусироваться. Он уже не искал ничего конкретного — скорее полагался на инстинкт, вместо того чтобы зацикливаться на одной детали в ущерб остальным. Этот приём он усвоил в прошлой жизни: с помощью психологии он отучил себя от привычки к самообману.

Внутренняя предвзятость подсказывала зрителям, чего ожидать от изображений, ещё до того, как они полностью их обрабатывали. К тому моменту, когда включались и зрение, и осмысление, внимание уже было направлено на те части снимка, которые соответствовали ожиданиям.

Привычка мозга отфильтровывать нерелевантные данные, чтобы избежать перегрузки, делала всё остальное на фото почти невидимым — даже если эта «нерелевантность» определялась не реальным наблюдением, а предвзятостью и ожиданием.

Когда он расфокусировал глаза, он не смотрел ни на что, по-настоящему. Только на размытость, которую его укоренившиеся предубеждения не могли отфильтровать, прежде чем он успеет действительно увидеть то, что перед ним. Поэтому, когда та или иная деталь была особенно заметна и привлекала внимание, она выскакивала из того, что было, по сути, мешаниной цветов — и захватывала его, возвращая, как удар хлыстом.

И он вернулся, когда заметил одно конкретное фото:

Нейтан в глубоком, страстном поцелуе с Тревором, так интимно близко, что Тревор почти перегнул Нейтана через руку, обхватившую его талию. Обстановка, похоже, была концертом, возможно, одним из концертов Нейтана.

И на заднем плане, почти теряясь в тени, стоял мрачно нахмурившийся Дэриан; отражение вспышки делало его зрачки красными, а яркая, веселая улыбка исчезла, уступив место обиженному взгляду.

Значит, Дэриан ревновал, когда Тревор встречался с Нейтаном. Привело ли это к разрыву между Нейтаном и Дэрианом? Ревновал ли Дэриан к чувствам, которые Нейтан вкладывал в память о Треворе? Это ли имел в виду Шейн, что Дэриан сказал, что у Нейтана уже был кто-то более важный?

Но как это могло стать мотивом для убийства?

Он закрыл таблицу. Если оставить ее открытой, он будет продолжать смотреть на нее и только все испортит. Вместо этого он открыл медиаплеер и поставил на повтор «Last Leaf Falls» Лукаса Кинга, откинулся на спинку кровати и потягивал вино, пока городской пейзаж мерцал сквозь широкие окна-жалюзи, а мягкая, мелодичная фортепианная музыка падала на него, словно дождь из лепестков.

Не прошло и часа, как он снова уснул.

Пока телефон не начал свой пронзительный трезвон, вырывая его из тех немногих мгновений покоя, которые ему удалось украсть для себя.

Он ненавидел этот рингтон. Каждый рабочий номер был установлен на этот рингтон — высокий, пронзительный, с глубоко раздражающим жужжанием, — чтобы он ни за что не проспал важный звонок.

И каждый раз, когда это будило его, ему хотелось разбить проклятый телефон об стену.

Не открывая глаз, он протянул руку к телефону, больно ударившись костяшками о ноутбук, шлепнул ладонью по остаткам еды на тарелке, которую оставил на кровати, наконец нашел телефон, отключил этот ужасный звук и поднес его к уху.

— Я не встаю с кровати. Я даже не знаю, сколько времени, но я не встаю.

— Час ночи, и у нас еще один труп, — сказала Сарате.

— Всегда есть еще один труп. Когда, черт возьми, ты спишь?

— Этот связан с прошлым делом, Малкольм, — продолжила она. — Еще один мертвый парень. Отсутствуют части тела.

Он распахнул глаза и сел прямо. Сердце забилось быстрее.

— Тот же почерк? — Он выругался про себя на фарси, добавил для разнообразия турецкий, затем вылез из кровати. — Дай мне одеться. Можешь скинуть мне номер Юна? Я ему позвоню.

— Не нужно. — Этот спокойный, размеренный голос донесся сквозь дверь его квартиры, приглушенный старой древесиной. — Она позвонила мне первой.

Малкольм нахмурился на дверь.

— …какого черта. Подожди, — буркнул он в телефон, затем направился к двери и рывком открыл ее.

Юн стоял по ту сторону, свежий, словно и не спал, в облегающей черной водолазке, черных джинсах и том длинном, жестком черном пальто. Он склонил голову, глядя на Малкольма, взгляд скользнул по нему, словно отмечая каждую деталь его состояния— растрепанного, без рубашки, в пижамных штанах, — прежде чем подняться к глазам. Юн насмешливо приподнял брови.

Малкольм зарычал.

— Как долго ты здесь стоишь?

— Только мгновение. — Юн легко постучал костяшками пальцев по двери. — Тонкие стены.

Закрыв глаза, Малкольм сделал медленный, успокаивающий вдох.

— Скинь мне место преступления, — рявкнул он в телефон. Сбросив звонок, он швырнул его на кровать и, бросив на Юна мрачный взгляд, направился к шкафу. — Кто сказал тебе, где я живу?

Юн переступил порог и закрыл дверь локтем.

— Это было в вашем личном деле, — сказал он буднично, словно это должно быть очевидно.

— Зачем ты читал мое личное дело? — Когда Юн не ответил, Малкольм вздохнул. — Мудак.

— Jaji, — ответил Юн, не пропустив ни секунды.

Малкольм ткнул в него пальцем.

— Не переводи это. Если узнаю — тебе не поздоровится. — Он откинул волосы с лица. — Слишком поздно для этого дерьма. 

Бормоча себе под нос, он открыл дверцу шкафа. 

— Мне нужно одеться.

Юн просто стоял, склонив голову набок тем самым раздражающим образом; гребаный андроид, который, кажется, отключился, пытаясь понять, почему Малкольм так раздражен.

Малкольм сжал челюсть, уставился на железные балки под потолком, вознес молитву чему-то, что могло бы его услышать, затем пробормотал:

— Это значит выйди, Юн.

Юн склонил голову в другую сторону. Затем:

— Я бы не подумал, что вы стеснительный, — сказал он, прежде чем выйти и закрыть за собой дверь.

Малкольм уставился ему вслед, затем закрыл глаза и стукнулся лбом о дверцу шкафа, напоминая себе просто дышать.

Он был слишком стар для этого дерьма.