10&18

Солнце клонилось к закату, когда раздвижные панели татами отворились, впуская в зал мягкий свет и шелест листвы. Воздух был наполнен ароматом рисовой бумаги, свежего чая и тонких благовоний — всё это смешивалось с непоколебимой тишиной, свойственной дому Чон.

Хосок сидел с прямой спиной, опустив глаза на свои колени. Кимоно на нём было слишком тяжёлым для его возраста, как и вся церемония, что вот-вот начнётся. Ему было десять, и он уже знал, что долг семьи — не то, что можно обсуждать. Но всё же сердце в груди билось упрямо, словно протестуя.

— Сосредоточься, — голос отца прозвучал ровно, как лезвие. — Сегодня ты познакомишься со своим омегой.

Эти слова заставили мальчика сжать кулаки. Он уже знал, что брак между кланами Чон и Мин заключён не ради любви. Договор, скреплённый кровью и властью, должен был обеспечить союз двух древних родов, остановить распри, укрепить позиции в деревне. И Кандэ Чон, человек с холодными глазами и непоколебимой волей, видел в этом шанс закрепить влияние своего клана.

— Я не хочу, — выдохнул Хосок, глядя в пол. — Я не хочу связывать жизнь с тем, кого даже не знаю.

— Ты — Чон, — прозвучало в ответ. — Не ребёнок, а наследник.

Он замолчал, и спорить стало бессмысленно.

Комната, куда его провели, утопала в серебристом свете. Снаружи шуршали ветви сакуры, и лепестки осыпались прямо на порог. Хосок, стараясь не выдать раздражения, опустился на колени. На другой стороне — у окна — уже сидел кто-то в белом кимоно с капюшоном, под которым не было видно ничего. Напротив сидел такой же маленький омега сжимающий подолы своей одежды слишком сильно. Долгое молчание. Лишь ветер проходил между ними, будто пробуя, кто из двоих первый заговорит.

Хосок поднял глаза. Его взгляд наткнулся на скрытое под белым капюшоном личико, и в груди что-то дрогнуло. Не страх, не любопытство — странное, чужое чувство, будто его дыхание на миг перестало существовать. Он не знал, что сказать. Не знал, стоит ли смотреть так пристально. Но тот, кто сидел напротив, вдруг поднял голову. Белое кимоно, также, как и у альфы, слишком большое для детских плеч, скользнуло по полу. Ветер подул внезапно, и лицо, наконец, открылось. Свет ударил в глаза, и Хосок увидел — золотистые волосы, глаза цвета янтаря, и на щеках церемониальные узоры нанесенные краской.

Парень — нет, ребёнок, примерно его возраста — улыбался. Не так, как принято на церемониях. Без надменности, без натянутой вежливости. Просто, открыто, будто они уже давно знакомы.

— Привет, — тихо сказал он.

Хосок снова ничего не ответил. Сердце билось громче, чем шаги снаружи. Всё его тело, привыкшее к строгим поклонам и холодным взглядам, вдруг не выдержало этой улыбки. Он почувствовал, как в ушах стучит кровь, а пальцы невольно дрожат.

— Я… — начал маленький омега, но слова застряли в горле.

Омега — его будущий супруг — наклонил голову чуть вбок, будто прислушиваясь к неуверенному дыханию Хосока. Малыш улыбнулся шире.

— Меня зовут Юнги.

Имя простое и светлое, будто само солнце, пронзило сердце. Хосок выдохнул, а потом вдруг понял, что не может отвести взгляда.

Он не запомнил, о чём говорили взрослые. Не слышал слов отца, не видел, как Кандэ и Джейю, отец омеги, обменялись взглядами и печатями, закрепляя договор. Всё, что осталось в памяти, — это свет в комнате, шелест листвы, и глаза омеги, полные странного, почти невыносимого тепла.

Когда встреча закончилась, Хосок вышел на улицу, а пальцы всё ещё дрожали. Он не понимал, что с ним происходит. Ему хотелось рассердиться, сказать себе, что это просто чувство долга, случайность. Но внутри — где-то глубоко, под сдержанностью и гордостью — поселилось что-то иное. Ожидание… Неизвестное, острое, тянущее чувство, как если бы он уже чего-то лишился и теперь должен был ждать, когда вернут обратно. Он знал, что снова увидит Юнги лишь спустя годы — когда оба подрастут, созреют для брака. Когда детский союз обретёт реальную силу, а сердца — новую зависимость. Но уже тогда, в тот день, он понял: от этого омеги ему не сбежать.

Соджун, стоял сбоку на энгаве, опираясь об стену. Альфа наблюдал за своим маленьким братом с интересом, прекрасно понимая все, что он сейчас чувствует. Улыбка коснулась его губ, и он не выдержав пошел прямо к Хосоку. Потрепал его волосы, а после показательно прогел мимо.

— Эй! — вскрикнул Хосок, еле удерживаясь на ногах из-за веса кимоно, которое буквально тянуло его к земле. — Погоди у меня, Соджун, я скоро вырасту и побью тебя! — кричал в спину альфе мальчик.

— Ты вырасти сначала, — усмехнувшись бросил брату Со. — Пошли ужинать, малыш.

— Я не малыш! — возразил Хосок, громко потопав вслед за Соджуном.

С тех пор, как в доме Чон прошла та встреча, дни для Хосока стали странно одинаковыми — будто кто-то вырвал из них живое сердце и оставил лишь ритм обязанностей. Он тренировался, учился, выполнял поручения отца. Всё было так, как должно быть у наследника великого клана. Но стоило ему остаться одному, как мысли снова и снова возвращались туда — в ту залитую солнцем комнату, где из-под белого капюшона ему улыбался мальчик с янтарными глазами.

Иногда Хосок пытался убедить себя, что это всего лишь детская наивность. Но стоило закрыть глаза, как всё возвращалось с такой ясностью, будто он снова чувствовал аромат благовоний, видел, как сережки колышутся при движении, как губы того омеги чуть дрожат, когда он говорит: «Меня зовут Юнги». С каждым днём образ становился сильнее. Сначала это было лёгкое ожидание; потом привычка, а вскоре — необходимость.

Иногда, когда Чон сидел на веранде и смотрел, как солнце тонет в кленовых кронах, ему казалось, что он чувствует чьё-то присутствие. Будто Юнги где-то рядом, просто за стеной, и стоит протянуть руку — пальцы наткнутся на тепло, которого он ещё никогда не знал.

Прошла неделя. Потом две. Потом месяц. Хосок не выдержал. В один из вечеров, когда отец вернулся с собрания клана, он набрался смелости. Хосок встал в дверях кабинета, чувствуя, как ноги предательски дрожат.

— Отец, — тихо произнёс он. — Можно ли мне… увидеть его ещё раз?

Кандэ поднял взгляд от свитков. В комнате повисла тишина. Только огонь в лампе трепетал, отражаясь в его глазах — спокойных, ледяных.

— Зачем?

— Я хочу проводить с ним больше времени, — Хосок сжал кулаки. — Мы же… обручены. Разве не правильно — знать друг друга лучше?

Кандэ долго молчал. Потом закрыл свиток и произнёс с нажимом:

— Союз уже заключён. Больше ничего не требуется. До совершеннолетия тебе следует сосредоточиться на тренировках.

— Но…

— Это не обсуждается.

Он даже не повысил голос, и всё же от этих слов Хосока словно окатило кипятком. Что-то внутри сжалось, ломаясь и скользя в самую глубину. Ему хотелось крикнуть, опровергнуть, доказать, что он не ребёнок, а наследник, как ему было уже сказано не раз. Он может решать сам! Сам!Но губы сжались в линию и поклонившись отцу, Хосок вышел, чувствуя, как стены дома будто давят со всех сторон.

Ночь опустилась внезапно. Маленький альфа влетел в свою комнату как вихрь. Взглянув на луну, что висела над садом, отражаясь в пруду. Хосок подошёл к зеркалу, глядя на собственное отражение. На лице — то же самое выражение, что всегда: холодное, сдержанное. Но глаза… В них пылала злость. Не на отца. Не на судьбу. На то, что он оказался слабее собственных чувств.

— Почему ты... — выдохнул он, не замечая, как дыхание становится тяжелее, а отражение будто начало смеяться в голос со слабости мальчика. «Пошел просить отца отвести тебя к омеге? Позор». — Заткнись! — Хосок ударил зеркало кулаком, разбив его одим ударом.

Сердце грохотало. Перед глазами мелькнула вспышка и всё вокруг будто исказилось. Воздух стал плотным, в ушах зазвенело, и вдруг — откуда-то изнутри — сорвалось нечто, похожее на крик. В зеркале глаза Хосока вспыхнули, зрачок видоизменился в уже известную альфе форму. Он видел такие глаза у отца и брата, когда те тренировались. Глаза начали кровить, опускаясь красными полосами по щекам. Альфа знал, что происходит, но не знал, что это так больно. В груди будто взорвалось что-то горячее, и звук собственного голоса сорвался с губ — крик, почти звериный. Дверь распахнулась мгновенно.

— Хосок!

Соджун вошёл первым. Его шаги были быстры, но мягки, взгляд — тревожный. Он оказался рядом, когда Хосок опустился на пол, дрожа от собственной силы.

— Всё хорошо, — шепнул он, опускаясь рядом и касаясь плеча брата. — Дыши. Слышишь меня?

— Я… я не хотел, — прошептал Хосок, вжимаясь лбом в колени. — Оно само… я просто… разозлился.

Старший Чон посмотрел на разбитое зеркало, а потом аккуратно развернул Хосока к себе, взглянув тому в глаза. Зрачок то исчезал, то появлялся, пульсируя и вращаясь, а после вовсе медленно угасая.

— Это оно? Это способность нашего клана пробудилась?

— Ты впервые почувствовал настоящую боль, — тихо сказал брат, словно самому себе. — Иногда именно так просыпается наша сила.

Хосок вскинул на него взгляд, ещё влажный от слёз, и прошептал:

— Я просто хотел увидеть Юнги… ещё раз.

Соджун ничего не ответил. Он только сжал плечо брата чуть крепче, а после всё-таки прижал его к себе и прошептал:

— Когда придёт время, ты обязательно увидишь. Этот омега и так уже твой, не переживай.

Хосок понимал это, но ожидание было слишком томительным. С того вечера образ Юнги не отпускал его ни во сне, ни наяву. И каждый день, стоя у окна, он ловил себя на мысли, что ничего и никогда не желал так сильно, как снова увидеть тот мягкий свет исходящий от Юнги.

Время шло, и дни начали сливаться в одно. Поначалу Хосок считал каждый закат — как шаг ближе к новой встрече, но потом перестал. Ожидание стало фоном, как гул циркулирующей крови в венах: он не замечал этого процесса, но это происходило во всем его теле. Он рос. И вместе с ним росла сила.

Соджун тренировал его без пощады. С раннего утра до поздней ночи их движения звучали, как сталь о сталь. Ветер в волосах, капли пота на висках, сухой воздух леса — всё сливалось в привычный ритм.

— Не подавляй силу глаз, — говорил старший спокойно, будто наставляя не брата, а оружие. — Сила нашего клана не враг тебе. Это — твоя природа. Если ты попытаешься держать силу в клетке, она вырвется и сожрёт тебя однажды. Учись ею управлять, и будешь непобедим.

Хосок слушал молча кивая. С каждым днём он чувствовал, как сила внутри становится податливее, опаснее, собраннее. Она поднималась из груди, как волна, и от неё кружилась голова. Любой другой, возможно, сошёл бы с ума, но Хосок наслаждался этим. Иногда после тренировок он шёл к реке. Там, среди шёпота воды и теней, он снимал рубашку, глядя на собственное отражение. Жилистое тело, острые ключицы, тёмные глаза, в которых желтые кольца вспыхивали при каждом вдохе. Альфа сжимал кулак, чувствуя, как в венах течёт не просто кровь, а сила — та, что обещает власть и разрушение. Он становился истинным альфой. Но чем сильнее становился Хосок, тем менее понятными были его чувства. Иногда он был холоден, как лёд, сдержан и молчалив. Иногда — ярость вырывалась наружу так внезапно, что сам он не успевал остановить себя. Было ли это последствием пробудившейся клановой силв или чего-то иного — он не знал. Знал лишь, что в эти минуты его захлёстывало всё: гнев, сила, желание.

Первый раз он убил в семнадцать. Это случилось на одной из миссий — короткая вспышка, удар, кровь на руках. Всё длилось несколько секунд. Но когда враг рухнул к его ногам, Хосок стоял, чувствуя, как сердце бьётся размеренно, спокойно. Страха не было, только странное, тёплое удовлетворение. Он понял — ему нравится.

С годами рядом с Чоном появились друзья — те, кто тоже не знал жалости, кто смеялся на поле боя и пил вино из горла, сидя на ветках вековых деревьев. С ними он чувствовал себя свободным. С ними он мог позволить себе быть не наследником клана, а просто хищником, которому позволено всё.

Ночами они бродили по лесу. Луна сверкала в лужах, воздух был густой и влажный. Они спорили, тренировались, дрались — просто чтобы ощутить, что границ у этого мира нет.

В восемнадцатый день рождения Хосок собрал всех на их особенном месте в том же лесу. Сосны гудели на ветру, костёр плясал в центре поляны, отражаясь в бутылках сакэ. Друзья были шумные — наглые, с острым языком, полные уверенности в себе. Они знали, что завтра — день, когда наследник Чон встретится со своим омегой.

— Не волнуйся, — ухмыльнулся один, ударив Хосока по плечу. — Омега, наверняка, уже десятки раз мокрым просыпался только одного сна с твоим участием.

— А когда увидит тебя в реальности, то на ногах стоять не сможет, — добавил другой, заливаясь смехом. — Наш Чон Хосок — холодный убийца и сильнейший альфа в округе.

Хосок хмыкнул, но не ответил. Он не пил. Даже не притронулся. Хотя друзья дразнили его, предлагали, шутили — он лишь сидел, слушая потрескивание веток. В голове гудела мысль: завтра. Он не знал, каким теперь стал Юнги. Не знал, помнит ли тот их встречу. Но где-то внутри всё сжималось в одно чувство — напряжённое, до боли острое, почти опасное. Ему не хотелось показаться слабым. Не хотелось, чтобы тот мальчик с солнечными глазами увидел в нём только силу, за которой — ничего. Он хотел произвести впечатление. Настоящее. Такое, которое нельзя забыть.

Когда друзья ушли, он остался один. Хосок сел у реки, где вода отражала луну, и долго смотрел на своё отражение. Тело — крепкое, лицо — повзрослевшее, холодное. Глаза — чёрные, глубокие. Только в глубине их мелькала тень янтарного света, как отголосок клана. Он провёл пальцами по воде, стирая отражение, и тихо сказал:

— Завтра.

Он не знал, что встреча изменит всё. Что тот, кого он так долго ждал, войдёт в его жизнь не как свет, а как огонь, способный сжечь всё, что он когда-то считал своей правдой. Прошло много лет. И всё это время Хосок жил ожиданием, которое ни одна битва, ни одно достижение не могли заглушить. С каждым днём он всё яснее понимал, что то чувство, оставшееся в нём после детства — не просто воспоминание. Это проросло в нём, стало частью плоти, слилось с кровью под кожей, чем-то, без чего существование казалось пустым. Он рос с этим чувством. Учился быть сдержанным, пока внутри бушевал огонь. Даже став тем, кого уважают и боятся, он не смог стереть из сердца тот яркий всплеск света с красивым именем: Юнги. И когда отец наконец сообщил, что клан Мин прибудет ко двору Чон для церемонии бракосочетания, Хосок не спал всю ночь. Он представлял какой будет эта встреча: слова, взгляды, молчаливый кивкок — любое подтверждение, что тот мальчик существует где-то под солнцем и тоже думал о Хосоке, как и он о нем.

День выдался прозрачным, тихим. Сад за домом утопал в запахе сосны и камелий, их лепестки ложились на дорожку, словно лёгкий снег. Комната для церемонии, с раздвижными дверями в сторону сада, казалась застывшей между мирами: свет в ней был мягким, полупрозрачным, в нём всё дышало воспоминанием.

Хосок сидел прямо, в тёмном кимоно с серебряной отделкой, спина — идеальная линия, руки спокойно лежали на коленях. Как и восемь лет назад. Но стоило лишь тени шевельнуться у входа — мышцы на мгновение напряглись, будто тело само узнало приближение того, кого сердце было в напряжении слишком долго. И тогда дверь сдвинулась. Вошёл он. Юнги.

Белое кимоно — почти ослепительно, как свежий снег. Рукава тянулись по полу, в складках ткани мерцала голубоватая вышивка, как иней на рассвете. На голове — лёгкий капюшон, закрывающий лицо почти полностью, оставляя лишь полоску кожи и губы, мягко подкрашенные красным. Он шёл медленно, плавно, будто скользил, и на миг показалось, что воздух вокруг стал гуще. Хосок видел, как дрогнули кончики рукавов, как при каждом шаге тихо шелестела ткань. Всё остальное перестало существовать.

Альфа не отвёл взгляда. Не мог. Перед ним стоял омега, но не тот ребёнок из памяти — перед ним был человек, от одного присутствия которого всё внутри Хосока стало звенеть. И когда Юнги опустился на колени, поклонившись в знак уважения, и из-под тени капюшона мелькнула короткая, почти невидимая улыбка, Хосок вдруг ощутил, как сжимается горло. Это он. Тот самый. И всё те восемь лет ожидания показались таким пустяком. Они сидели напротив, пока старшие говорили о будущем, о мире и выгоде. Хосок держался безупречно — каждое движение продуманное, дыхание ровное, взгляд непоколебим. Но за спокойствием скрывалось напряжение, почти болезненное. Он слышал каждую деталь — как шелестит подол одежды Юнги, как воздух шевелится от его дыхания, как лёгкая прядь волос выбирается из-под капюшона и касается губ. Ему хотелось протянуть руку и коснуться этой пряди. Заставить омегу поднять взгляд, увидеть глаза, которые когда-то улыбались ему так открыто.

Хосок поймал себя на том, что хочет сорвать этот капюшон. Хочет увидеть лицо, губы, кожу, ощутить запах, вспомнить вкус, которого никогда не знал, но представлял кучу раз. Но вокруг — десятки глаз. И потому Хосок оставался неподвижным, как скала. Только в глубине зрачков блестела тень — как удар молнии, мгновенный, но ослепительный.

Когда церемония закончилась и старшие покинули комнату, остались лишь они двое.

Сад за открытой дверью тихо шелестел листвой. Воздух пах хвоей и дождём. Хосок не сразу двинулся. Он просто смотрел. Потом медленно поднялся, подойдя ближе.

— Это было… слишком долго, — сказал он тихо, не вопрос, не утверждение — просто выдох.

Юнги чуть повернул голову. Под капюшоном блеснули губы — влажные, чуть приоткрытые, будто готовые ответить. Хосок сделал шаг. Ещё один. И, не сдержавшись, поднял руку, коснувшись пальцами края капюшона.

— Покажись мне, — прошептал он.

Ткань шелковисто скользнула между пальцами, и тогда он увидел эти губы совсем близко. Он наклонился и коснулся губ. Мягко, осторожно, будто боялся, что всё исчезнет, если сделать резкое движение. И исчезло. Воздух перед ним дрогнул — и тело омеги, едва ощутимое под пальцами, рассыпалось как пепел. Короткая вспышка чакры — и всё. Перед ним сидел лишь клон, растворяющийся в воздухе.

Хосок отпрянул, зрачки вспыхнули ярко жёлтым, почти огненным. Зрачки развернулись сами собой, как инстинкт, как гнев. А потом он увидел движение за дверью. На ветви дерева, что росло прямо у сада, стояла фигура. Белое кимоно развевалось от ветра, длинные рукава, босые ступни на коре. Юнги. Настоящий, а не клон. Он выглядел спокойно, даже насмешливо. Омега медленно прошёлся по ветви, будто прогуливался по мосту, и ветер распахнул его одежду. Белая ткань колыхалась, открывая бедро, кожа сверкнула в солнечном свете. Он рассмеялся — тихо, звеняще. Голова чуть склонилась, капюшон откинулся, и золотые волосы заиграли на свету.

— А ты забавный, Хосок, — произнёс он лениво.

Омега шагнул назад, намеренно оступился, будто дразнил, зацепился за ветку руками — и в тот миг кимоно приподнялось, обнажая бедра почти до пояса. Хосок не успел даже вдохнуть. Юнги мягко спрыгнул вниз, приземлившись на одно колено. Поднял взгляд — глаза сияли, как солнце после бури.

— Наблюдал за тобой издалека всю церемонию. Такой серьёзный, — сказал омега, улыбаясь, — прямо бука.

И прежде чем Хосок успел ответить, омега снова рассмеялся, лёгко, как будто всё происходящее — просто игра. Альфа стоял не в силах сказать ни слова. Чон смотрел, как ветер играет с полами кимоно Юнги, как отголоски смеха тают в воздухе. Альфа подошёл ближе, ступая почти беззвучно, и с каждым шагом что-то внутри него распрямлялось — то, что годами держал в тисках. Его пальцы дрогнули, когда между ними осталось всего несколько шагов.

Юнги не отступил. Он стоял, наблюдая за ним — глаза слегка прищурены, губы тронуты лукавой улыбкой.

— Проверяешь, не клон ли я? — спросил он тихо, и в голосе было почти мурлыканье.

Хосок не ответил. Просто приблизился вплотную. Остановился так близко, что мог почувствовать дыхание омеги, тёплое, чуть пахнущее мятой и чем-то сладким — остатками ритуальной помады. Руки сами поднялись. Сначала осторожно — касание кончиков пальцев к щеке, потом ладони легли увереннее, охватывая лицо целиком. Кожа под пальцами мягкая, как кошачья шерсть.

— Если снова пропадешь, я разозлюсь, — прошептал Хосок, не отводя взгляда.

И тут он склонился, аккуратно, неспеша. Поцеловал жадно, будто наконец-то вернул утраченное. В моменте сорвавшись. Помада растаяла под его губами, размазалась по коже, оставив лёгкий след.

Поцелуй длился мгновение и вечность одновременно — дыхание смешалось, пальцы сжались сильнее, словно он боялся, что если отпустит, тот исчезнет снова.

Когда Хосок всё-таки отстранился, у обоих дыхание сбилось. Юнги стоял с приоткрытыми губами, розовыми от поцелуя, уголки их чуть блестели, а на лице играла улыбка — слегка усталая, но тёплая.

— Мой жених такой сильный, — тихо сказал он, едва дотронувшись пальцем до его губ, — а на вкус… очень сладкий.

Хосок чуть склонил голову, его голос стал низким, почти хриплым:

— Муж. Я твой муж.

Ветер снова поднялся, разметал белую ткань кимоно, заставив лепестки камелий закружиться вокруг них. Мир будто исчез — остались только двое, в этой неподвижной точке, где кончилось бесконечное ожидание счастья и началась эпоха любви. Они никогда больше не расстанутся.