100 тысяч штыков Шрёдингера… 

Все мы частенько являлись свидетелями и сами подвергались влиянию удачно вброшенных фейков, распространение которых приобретало совершенно чудовищные масштабы. Рассуждения об исходе судьбоносных исторических бурь, основанные на методе «если бы да кабы» практически всегда становятся чуть ли не фанатичным убеждением, имея при этом фейковую природу. Особенно прилежно они тиражируются теми, кому не приемлем определённый корпус идей. Тут надо оговориться, что есть работа над ошибками, а есть враждебный накат. Если мы, например, можем указать на недостаточно тонкую дипломатию Белого движения, то леваки и сепаратисты (наподобии отдельных квир-"казаков") раздувают из этого главную причину фиаско белых. Даже само указание на недостаточно тонкую дипломатию поверхностно, поскольку делается людьми, не погружёнными в ту психологическую атмосферу и не видевшими миллион мелких, но важных нитей, из которых сплетается подоплёка многих значимых решений. Что уж говорить о враждебных пропагандистах, которые под видом исторического анализа пытаются дискредитировать всё Белое движение. Сослагательное наклонение, презираемое историками, для этой публики символ веры. Веры, которой они морочат голову легко внушаемым обывателям. «Национальный вопрос» и «Единая и Неделимая» погубили белогвардейцев регулярно повторяют эти воспитатели манкуртов. Дескать, надо было наговорить приятных вещей самостийникам, отпустить их на четыре стороны, снабдив в придачу русскими «Кемскими волостями» и тогда бы они ринулись в бой и поломали большевиков.

Однако правда такова, что никуда бы они не ринулись. Ни в коем случае не отрицая своих планов помочь, сослались на распутицу, на недостаточное количество голосов местного парламента, на необходимость дополнительной подготовки и сказали – приходите завтра.

Скрытность и лживость этих гипотетических союзников нами явно недооцениваются. Особенно теми, кто не наблюдал психологию и горизонты мышления самостийников в непосредственной близости.

Из мемуаров немецкого генерала Рюдигера фон дер Гольца о новоиспечённых латвийских лидерах (да, он немец, но цитата приводится для характеристики «их» психологии):

«Правительство Латвии, образованное в Риге в ноябре 1918 года, было настроено резко антинемецки, в нём были многие, предпочитавшие большевиков немцам, однако поначалу из страха за свою жизнь и министерские посты они выступали очень тихо…

Многие видные персоны являлись, очевидно, рабскими натурами, лицемерно угодничая передо мной, особенно когда я им был нужен: скрытные, лживые и всегда готовые предать меня и мой штаб и сделать строго обратное тому, что они обещали…».

А вот, например, свидетельство безупречного русского военного, контр-адмирала Владимира Константиновича Пилкина, которого силились выгнать из оплаченной квартиры финские власти и, в конце концов, выселили. Для решения своего квартирного вопроса он был вынужден дойти до самого Маннергейма, который обещал направить 100 000 штыков на Петроград…, бррр, обещал помочь Пилкину, но не смог из-за распутицы, недостаточного количества голосов парламента… ну вы понимаете…

 «2 мая 1919 года

 Был у Маннергейма. Меня встретил смуглый, хорошо одетый, лет 40, человек, встретил вежливо и пригласил сесть против него в кресло.

…Я ему доложил, что семья моя живет в Гельсингфорсе с начала войны, что с 1916 года она занимает в Брунспарке, в доме некоего Биерлинга скромную квартиру в 5 комнат. Что отношения у нас с домохозяином все время были наилучшие и что в декабре я заключил с ним контракт до 1 июня 1920 г. Между тем зимой ко мне обратилась одна местная дама, выражая желание, чтобы я передал ей мою квартиру, т. к. она наверное знает, что я буду выселен из Гельсингфорса. И действительно, я получил предписание выехать к 1 марта.

Ввиду серьезной моей болезни и ходатайства врачей, администрация великодушно продлила срок моего пребывания в Гельсингфорсе до 15 мая.

На днях мою квартиру посетила та же дама для ее осмотра, причем выразила твердую уверенность, что займет её после 15 мая. Это заставляет меня думать, что я не получу разрешения проживать в Гельсингфорсе.

Я вполне понимаю, сказал я Маннергейму, когда частные лица должны претерпевать стеснения ради государственных интересов, но мне кажется, что едва ли было бы справедливым по личным причинам заинтересованных лиц нарушать установленные законом права хотя бы иностранцев.

Это вопрос принципиального порядка, но я прошу снисхождения ввиду того, что предпринимаемые по отношению ко мне меры толкают меня в ту пропасть разорения…

Не знаю, для кого это нужно. Волей судеб я оказался в Финляндии и, конечно, не стану злоупотреблять гостеприимством её, как только обстоятельства позволят мне выехать. Но сейчас я не в силах даже переехать в другой город. Маленькие мои сбережения, и я живу, как большинство здесь русских, распродавая по частям моё скромное имущество. Сейчас, здесь, я еще могу существовать. Но если меня выселят, я через самый короткий срок сделаюсь пенсионером общественной благотворительности.

Кроме того, я являюсь здесь старшим среди сотни бывших морских офицеров. Я являюсь ходатаем по их делам, отправляю их на другие фронты, достаю визы и т. п. Это вопрос не политики, а благотворительности.

С моим выселением может быть пострадаю не один я.

Ваше слово, сказал я Маннергейму, может решить участь моей семьи и я прошу Вас сказать это…

Маннергейм слушал, иногда переспрашивая меня и записывая, где я живу и как фамилия хозяина и дамы.

Яландер, сказал я ему. Но это не жалоба с моей стороны, и я упомянул лишь для того о ней, чтобы обрисовать положение дела.

«Мне очень неприятно слышать, — сказал Маннергейм, — о какой-то даме, которая старается получить Вашу квартиру».

Но я не могу, продолжал Маннергейм, хлопотать за отдельное лицо. Я так растрачу свои силы и потеряю кредит (?).

Я стараюсь улучшить общее положение находящихся здесь русских, но это так трудно.

Все теперь в истерике: и победители, и побежденные, и нейтральные страны, и Финляндия в особенности.

Я надеюсь, что теперь, когда Карташёв («ваш Карташёв») сделал свою декларацию, положение несколько изменится и 15 мая не будет решительным днем для находящихся здесь русских. Отношение к ним должно измениться. Я знаю, как русским здесь тяжело. Они не могут здесь работать.

Я сам хотел бы взять нескольких русских, но не могу этого сделать.

Ко мне обращаются многие с личными просьбами, но я стараюсь руководить общим положением, а не частными интересами и не могу хлопотать за незнакомых мне людей (или, кажется, он сказал: я хлопочу только за знакомых мне лиц).

Я поднялся со словами: в таком случае я прошу извинить, что позволил себе Вас беспокоить, но он остановил меня: я постараюсь сделать, что могу. Позвоните к моему начальнику штаба Лилеусу дня через два, а то я смогу забыть Ваше дело.

Все-таки он чухонской «хюве пойга» [хороший парень (фин.)]!»

  «7 мая 1919 года.

Пришла управляющая домом, почтенная госпожа Сирилиус и заявила, что губернатор, независимо от вопроса, останемся мы или будем выселены, требует, чтобы 15 мая квартира наша была бы очищена.

Сирилиус очень волновалась, передавая нам это циничное распоряжение.

Циничное потому, что не только контракт у нас подписан на 1920 год, но и заплачено до 1 июня».

К слову, уровень беспричинной скотской ненависти к русским в тогдашней Финляндии просто зашкаливал. Пресса подвергала русских настоящей травле. Иллюстрацией может послужить даже известная Выборгская резня, когда финны воспользовались предлогом расправы с коммунистами и устроили этническую чистку русского населения, убив без разбора православных священников, офицеров Императорской армии, женщин, несовершеннолетних и массу гражданских лиц. «Мы ждали вас как освободителей, а вы принесли нам смерть», – было написано на памятнике, что установлен на массовом захоронении в Ристимяки.

Естественно, никакие 100 000 штыков ни на какой Петроград ни при каких условиях бы не пошли. Иначе пришлось бы «растратить свои силы и потерять кредит…». Но вот заверений, что сейчас-сейчас, погодите минутку, было бы хоть отбавляй. Кто бы их за это осудил? Из воспоминаний командира Западной добровольческой армии Бермондта-Авалова:

"«Союзники», расчленяя могучую Российскую империю, намеренно поддерживали в ней состояние гражданской войны.

Опустившись, под влиянием корыстных и эгоистических чувств, в нравственном отношении до дна, они уже не останавливались ни перед чем.

Ныне, после долгих страданий и кровавых жертв, стало наконец очевидным, что величественные лорды, только торгаши, и что «благородная Франция» есть не больше как политическая сказка".

Подписка: https://t.me/Russ_Center