[10: КОГДА ПРОШЁЛ СВЕТ]
FebruaryМалкольм никогда не слышал ничего страшнее, чем звук выстрела, эхом разнёсшийся по улице.
Он, наверное, нарушил все скоростные ограничения по пути от Локуст-Пойнт до Кантона, оставив позади сонную, растерянную, одинокую Данику Оксфорд и всё это время крича в телефон, вызывая подкрепление, спасателей, Анжули, кого угодно. Слишком много патрульных машин уже перекрывали все пути отхода, но Малкольм всё равно гнал так, словно мог заставить Camaro ехать быстрее, чем позволял двигатель. Колёса крутились так же быстро, как его бешеный пульс, почти отрываясь от асфальта на поворотах, пока гражданские машины разлетались в стороны от его мигалок и воющей сирены.
Всё, о чём он мог думать, — это спокойный, почти ледяной голос Сон Чжэ Юна. Он звучал абсолютно контролируемо, нейтрально, ровно... но именно это и пугало Малкольма.
Он знал, что Сон Чжэ Юн становится таким полностью пустым, скрывающим эмоции за ледяной маской, только когда всё висит на волоске и ему нужно сохранять хладнокровие посреди чего-то ужасного.
Малкольм не хотел думать о том, насколько ужасным было то, что заставило Сон Чжэ Юна звучать так.
Не хотел думать о Дэвиде Эшбери с пистолетом, направленным на дочь, на его девушку...
На Сон Чжэ Юна, без Малкольма рядом, чтобы прикрыть его.
Сначала он услышал сирены — высокий завывающий вой карет скорой помощи, эхом разносящийся вой патрульных машин, стремительно приближающихся к месту, — и кулак, сжимавший его сердце, чуть ослабил хватку.
Хорошо.
Хорошо, подмога уже в пути. Сон Чжэ Юн контролирует ситуацию. Он успеет. Дэвида Эшбери уведут в наручниках...
Ночь взорвалась резким звуком одиночного выстрела, эхом разнёсшимся над улицей.
Пальцы Малкольма онемели.
Он потерял контроль над рулём. Camaro занесло, и его сердце будто скрутило вместе с осями, когда он вынырнул из мгновенного оцепенения ужаса и резко выровнял машину, вылетев на тротуар перед скоплением машин скорой помощи и патрульных, собравшихся у дома Эшли Мосс.
Он выскочил из машины, даже не заглушив двигатель, пробиваясь сквозь толпу. Офицеры перекрикивались, спасатели отдавали резкие приказы, работая над телом.
Боже.
Пожалуйста, пусть это не будет Сон Чжэ Юн.
Пусть этот прекрасный, чудесный, сводящий с ума, совершенный ворон не лежит на траве, истекая кровью, пока врачи пытаются спасти его, вернуть его, остановить его угасание, чтобы Малкольм не лишился возможности увидеть свет в его глазах в последний раз, прежде чем он исчезнет навсегда.
Он вырвался из толпы, споткнувшись, и выбежал на траву. Кто-то рыдал в дверях дома — он смутно узнал Эшли Мосс.
Но видел он только человека, стоящего на коленях на лужайке.
Пустые, безжизненные глаза.
Но живой. Целый.
Руки безвольно висели по бокам, а его табельный Глок дымился на траве.
Сон Чжэ Юн.
Грудь Малкольма чуть не разорвалась, когда он рухнул на колени рядом с ним в ледяную, мокрую от росы траву и обнял его, притягивая к себе, уткнувшись лицом в его плечо.
И плевать, кто увидит. Ему было всё равно, пока Сон Чжэ Юн был в безопасности.
— Сон Чжэ Юн, — прошептал он хрипло, борясь с комком в горле. — Сон Чжэ Юн.
Сон Чжэ Юн был напряжён в его объятиях и всё же дрожал, застыв... а через несколько мгновений его голос прозвучал сломанным, дрожащим шёпотом.
— Малкольм... М-малкольм, я не смог...
Не смог... что?
Малкольм заставил себя поднять голову. Окинуть взглядом сцену.
И тогда он увидел кровь.
Тела.
Не одно, а два.
Дэвид Эшбери лежал ничком на земле, раскинув руки, с остекленевшим взглядом и чёрной дырой между глаз — близнецом той, что он оставил в своей жене.
А рядом плакала и всхлипывала маленькая девочка. Из-за окруживших её спасателей Малкольм видел лишь пару бьющихся ног, пока она кричала, что хочет к маме. Медики пытались успокоить её и остановить кровотечение из неглубокого красного желоба, прошедшего по виску и вдоль изгиба черепа.
Она была жива.
Мелани Эшбери была жива и почти не пострадала, осталась в сознании, способная произносить связные слова.
И Малкольму не составило труда сложить воедино то, что произошло.
Всё его тело болело за Сон Чжэ Юна, словно он мог взять его боль на себя. Но там, где он не мог этого сделать, он мог хотя бы обнять его. Он пересел на траву, притягивая Сон Чжэ Юна к себе, практически к себе на колени.
— Иди сюда. Иди сюда, Сон Чжэ Юн, — прошептал он, прижимая его голову к своему плечу и целуя его в волосы. — Всё в порядке. Спасатели уже с ней. Всё хорошо. Она дышит.
Сон Чжэ Юн вздрогнул. Одна рука медленно поднялась, дрожа, сжала пиджак Малкольма, а затем вцепилась крепче, когда он закрыл глаза и отвернулся от группы врачей.
Его голос был пугающе пустым.
— ...Она... она не мертва?
— Нет. Нет, совсем нет. Она в сознании. Лёгкая рана.
Малкольм прижал Сон Чжэ Юна к себе, словно мог удержать его в целости, пока тот не сможет взять себя в руки; словно мог остановить мелкие осколки его души, выскальзывающие из этого прекрасного существа, которым он стал, и падающие в темноту, навсегда потерянные.
— Расскажи мне, что случилось, omr-am*. Расскажи.
Сон Чжэ Юн молчал несколько сбивчивых, дрожащих вдохов, прежде чем сломанные слова вырвались из него.
Исчезла его клиническая способность даже самые страшные факты перечислять с холодной отстранённостью, оставив лишь сырой, рваный край в каждом звуке.
— Он... он приставил пистолет к её голове, он собирался нажать на спусковой крючок... — Сон Чжэ Юн сглотнул, голос сорвался. — Мне пришлось... я должен был. Он не хотел сдаваться, он не слушал... я пытался... я п-пытался, но он не... не хотел...
— Я знаю, — успокаивающе сказал Малкольм, гладя Сон Чжэ Юна по спине.
Он сейчас ломался. Ломался от беспомощности и невозможности сделать что-либо, чтобы снять остроту, шок, эту ужасную тошноту от того, что Сон Чжэ Юн был вынужден сделать...
Но он не мог позволить себе разбиться.
Не тогда, когда нужно быть сильным для Сон Чжэ Юна.
— Всё в порядке, — прошептал он ему в волосы. — Всё в порядке. Просто держись за меня.
Сон Чжэ Юн снова замолчал...
Пока внезапно не издал мучительный, срывающийся звук, и он не уткнулся лицом в грудь Малкольма, вцепившись в него обеими руками так сильно, что останутся синяки, и судорожно всхлипнул:
— Малкольм...
Ох, Сон Чжэ… Глаза Малкольма жгло, но он не переставал касаться Сон Чжэ Юна, держать его, гладить по спине, напоминая ему, что Малкольм здесь, Малкольм держит его, Малкольм не отпустит.
— Просто держись за меня, — снова прошептал он. — Просто держись.
И Малкольм тоже держался. Пока Сон Чжэ Юн беззвучно дрожал в его руках, он молчал и позволял ему спрятать своё горе, выход шока, ужаса, боли, даже когда чувствовал, как влага пропитывает его рубашку, остывая на коже.
Он знал Сон Чжэ Юна.
Знал, что даже сейчас его гордость воспротивится этому, скажет ему, что он не имеет права страдать и бояться, когда чужая жизнь оборвалась из-за него.
У Малкольма не было слов, чтобы всё исправить, поэтому всё, что он мог сделать, — создать в своих объятиях пространство, безопасное для Сон Чжэ Юна, где тот мог бы чувствовать всё, что ему нужно.
Медленно дрожь Сон Чжэ Юна начала утихать, а его хриплое дыхание становилось ровнее. Постепенно напряжение, связанное с реакцией «бей или беги», отпускало его, пока он не превратился в усталый, безмолвный комок, прижавшийся к Малкольму. Они были тихим островком среди суеты: маленькую девочку загружали в карету скорой помощи, спасатели успокаивали и осматривали Эшли Мосс, полицейские огораживали тело Дэвида Эшбери лентой.
Он заметил массивный фургон криминалистов, подъезжающий к дому, и когда Стен вышла, она встретила его взгляд поверх головы Сон Чжэ Юна. Её глаза были суровыми и тёмными от беспокойства.
С ним всё в порядке? — беззвучно спросила она, и Малкольм едва заметно покачал головой.
Нет.
Увези его домой, — медленно выговорила она.
Скоро, — ответил Малкольм.
Но он отвлёкся от Стен, когда Сон Чжэ Юн заговорил между ними, его дыхание касалось груди и горла Малкольма.
— Я...
Его голос сорвался, и он начал снова, говоря так, будто произносил запретные слова — приглушённо и сломанно.
— Я... убил человека.
— Ты остановил человека, который собирался убить свою дочь, — мягко поправил Малкольм.
— Но я... я...
— Я знаю. Поверь, я знаю.
И он знал, что никакие слова не исправят этого сейчас.
Только время, отдых, расстояние...
И всё равно боль никогда не утихнет полностью, никогда не заживёт. Но на мгновение...
Он отстранился, чтобы посмотреть вниз на Сон Чжэ Юна, в эти затравленные, влажно блестящие глаза, которые сейчас напомнили Малкольму, насколько молод был Сон Чжэ Юн и как десятилетняя разница между ними оставляла его лишённым части той брони, которую время дало самому Малкольму.
И всё же это только усиливало его желание защищать Сон Чжэ Юна; держать его и укрывать, когда он не мог защитить себя сам.
— Поедем ко мне сегодня ночью, — мягко сказал он. — Не для чего-то ещё. Просто чтобы остаться. Чтобы ты не был один. Останься. Позволь мне позаботиться о тебе.
Дыхание Сон Чжэ Юна прервалось, но затем он кивнул, опустив глаза.
— Пожалуйста, — сказал он, и нотка неуверенности в его голосе чуть не разбила сердце Малкольма. — Не оставляй меня одного.
И всё же что-то невысказанное, казалось, шептало больше, чем слова Сон Чжэ Юна...
Не оставляй меня никогда.
Но прежде чем Малкольм успел ответить, знакомый голос раздался у него за спиной — неохотный, но твёрдый.
— Простите, — сказала Анжули. — Пока я не могу вас отпустить.
Он всё ещё чувствовал отдачу Глока в ладони.
Он стрелял из своего оружия много раз — в основном на стрельбище, но иногда для сдерживания или предупреждения подозреваемого, и несколько раз — чтобы ранить. Он тысячу раз простреливал идеальное отверстие в центре лба тренировочной мишени.
Но это никогда не было похоже на тот момент, когда Глок отозвался в его руке — жар, колючий металл, запах воспламенившегося пороха и звук, с которым череп Дэвида Эшбери треснул, а кровь разлетелась алой влажной далией. И между одним вдохом и следующим страх, ярость, неуверенность и жизнь в глазах Эшбери погасли, и он просто...
Исчез.
Исчез, как будто Сон Чжэ Юн вырвал его из собственного тела, и единственная причина, по которой он мог это вынести, заключалась в том, что если бы он этого не сделал, этот красный разлетающийся цветок принадлежал бы Мелани Эшбери, и вместо того, чтобы плакать о маме и своём мишке в машине скорой помощи, она больше никогда бы не издала ни звука.
Он сделал это по правильным причинам, говорил он себе, крепко вцепившись в Малкольма. У него не было выбора. Не тогда, когда Эшбери использовал тело девочки как щит, не тогда, когда пистолет был так близко к её виску. Сон Чжэ Юн должен был выбирать.
Но никакая рационализация никогда не заставит его почувствовать, что нажать на спусковой крючок было правильным решением.
И он вздрогнул, когда голос капитана разнёсся над ними, и почувствовал её тень, словно обвиняющий палец, упавший на него. Но когда она присела перед ним и Малкольмом, в её взгляде не было осуждения. Тёмно-карие глаза смотрели на него с беспокойством, с сожалением, и он знал, что сейчас будет, почти приветствовал это.
— Эй, — тихо сказала она, переплетая пальцы между разведёнными коленями и балансируя на носках. — Мне жаль это делать, но...
— Я знаю, — ответил Сон Чжэ Юн. — Как долго?
— Неделя, может, две, — просто ответила она. — Начальство уже получило историю, по крайней мере настолько, насколько они её понимают. Я верю тебе, Юн. Но ты применил оружие, подозреваемый мёртв, и единственный свидетель, который может подтвердить, что это была оправданная сила, — это ты.
Он не ожидал, что она протянет руку и сожмёт его запястье тепло и крепко. Он не считал капитана особенно тактильной женщиной, но сейчас видел её с другой стороны — тихую, стойкую силу, которой не нужны её обычные едкие, режущие грани, чтобы быть мощной.
— Ты все сделал правильно, — сказала она. — Правда. Эта маленькая девочка в порядке благодаря тебе. Она напугана, ей понадобится консультация, но у неё будет шанс вырасти и прожить счастливую, здоровую жизнь. Но я должна выполнить свой долг и убедиться, что всё сделано правильно. Это просто проверка, и тебе нужна психологическая экспертиза, прежде чем ты снова выйдешь на службу.
— Я не...
— Это не вопрос, — сказала она с оттенком тёплой иронии. — Я позвоню, когда нужно будет провести официальный допрос. Стен, возможно, тоже захочет с тобой поговорить. Мы запишем твои показания и убедимся, что они совпадают с тем, что найдут криминалисты, и что улики тебя оправдывают.
— Я... — Он сглотнул, горло сжалось, и он опустил глаза. — Я знаю, как проходит процедура.
Капитан наклонила голову.
— Хочешь, я запишу тебя на приём к Рюсаки?
— Пока нет, — признался Сон Чжэ Юн. — Не думаю, что я готов.
— Анжули, — тихо сказал Малкольм, и она кивнула.
— Да. Идите домой, оба. — Она опёрлась руками о бёдра и поднялась, отвернувшись; мигающие красные и синие огни отражались на её тёмной коже и диких коротких чёрных волосах. — Юн, — сказала она после задумчивого мгновения. — Слушай... я знаю, сейчас так не кажется, но всё будет хорошо.
— Капитан, — ответил он и сказал себе, что не находится на грани того, чтобы снова начать дрожать. — ...Спасибо.
— Не благодари меня.
И затем эта развязная, усталая полуулыбка вернулась, когда она взглянула на него.
— Ты — боль в заднице, но ты мой. Я забочусь о своих.
Она подняла руку в шутливом салюте и развернулась, чтобы пойти к криминалистам и телу. Малкольм придвинулся к Сон Чжэ Юну, слегка подтолкнув его.
— Эй. Поехали.
Твёрдые, но тёплые руки подняли Сон Чжэ Юна на ноги... но даже когда он неловко выпрямился, он не смог не взглянуть на машину скорой помощи, когда двери захлопнулись. Малкольм тоже поднялся и, повернувшись к нему, положил руку на его поясницу.
— С ней всё будет в порядке, Сон Чжэ Юн.
— Будет? — Он обхватил себя руками. — Теперь у неё никого нет. Её отец убил её мать... а я убил её отца.
— А её тётя, скорее всего, уже в пути, чтобы забрать её домой, к людям, которые любят её и позаботятся о ней. Она не будет одна.
— Но что, если она будет? Что, если...
Он не знал.
Он был в шоке и представлял себе все худшие сценарии, его мозг не мог выйти из этой реакции травмы, которая твердила: как бы плохо ни было, может и станет хуже. Он покачал головой, потеряв слова, но Малкольм лишь улыбнулся с той обнадёживающей, устойчивой теплотой, от которой сам воздух вокруг него казался тёплым.
— Тогда у неё будем мы, — пообещал он. — Мы сделаем так, чтобы она не исчезла в системе. Но сейчас...
Эта твёрдая рука на пояснице подтолкнула его, уводя от круга людей, смотревших на мёртвое тело Дэвида Эшбери, людей, которые то и дело поглядывали на него и шептались.
— Сейчас ты — моя главная забота. Утром всё будет выглядеть лучше.
Будет?
Будет ли лучше, или история уже начинает повторяться, и скоро за Сон Чжэ Юном потянется шлейф трупов?
Но он ничего не сказал.
Ему нечего было сказать.
И он только крепко прижался к Малкольму, позволяя ему вести себя к Camaro и увезти прочь из этого места смерти в тёплый, безопасный пузырь, который всё больше и больше начинал казаться ему домом.
Уже почти светало, когда Анжули добралась до дома. И она не ожидала, что, ввалившись в таунхаус, увидит гостиную, залитую тёплым светом камина, отбрасывающим блики на минималистичное пространство, разгоняющим ледяной холод утренней росы и окутывающим её теплом, успокаивающим усталость в костях.
Но она не совсем понимала, что делать с тем фактом, что Габриэль не спала — она сидела на диване, скрючившись, в одной рваной, огромной кофте, спущенной с плеча, босые ноги поджаты под себя, и свет камина превращал её волосы и тело в медь и бронзу. В одной руке она держала пинту карамельно-ванильного мороженого, а взгляд её был устремлён на телевизор, где, похоже, шла романтическая комедия... но звук был выключен, глаза оставались отстранёнными, стеклянными, и только когда Анжули заговорила, они сфокусировались.
— Ты не спишь.
Габриэль моргнула, оглянувшись через спинку дивана в сторону прихожей.
— Ты дома, — ответила она, словно это всё объясняло, и нахмурилась. — Ты выглядишь ужасно.
— Я не спала несколько дней. — Анжули скинула сапоги на каблуках и дотащилась до дивана, тяжело рухнув рядом с Габриэль и откинув голову на подушки. — Это последнее дело, которое я отдала Малу и Юну, обернулось... — У неё даже не было слов, она просто махнула рукой. — Юн застрелил подозреваемого. Он умер на месте ещё до того, как остальные успели подъехать.
— Ох, — выдохнула Габриэль, глаза расширились. — Чёрт.
— Да. — Анжули устало усмехнулась. — Именно. Так что меня ждёт этот бардак, и мне придётся успокаивать многих, особенно учитывая его историю с полицией Лос-Анджелеса.
— Ты не думаешь, что он...?
— Нет. — Анжули покачала головой. — Я недолго была на месте преступления, но там была маленькая девочка. Дочь подозреваемого. Он собирался застрелить её, а потом себя, насколько я понимаю. Мне ещё нужно допросить Юна. Но преступник выстрелил в девочку, но...
Ох, чёрт возьми. Чёрт. Чёрт. Она намеренно не смотрела прямо на плачущую маленькую девочку, не впускала это в себя, чтобы отгородиться и оттолкнуть, но внезапно она рухнула. Рухнула, задыхаясь, хватая ртом воздух, чувствуя, как грудь сдавливает; она прижала ладонь к горлу и закрыла глаза, издав сдавленный звук.
— Юн... сумел...
— О боже, Анжули. — Габриэль подалась вперёд и поставила пинту на кофейный столик — и, казалось, знала, что Анжули сломается ещё до того, как та успела это осознать, потому что, когда Анжули выдохнула «Габи», она внезапно оказалась в объятиях мягкого, уступчивого тепла, в человеческом прикосновении, которого она так отчаянно жаждала, когда люди просто не понимали её и относились к ней как к безрадостному автомату только потому, что она не хотела романтики; только потому, что для неё этого тепла было достаточно, оно успокаивало, оно было хорошим.
И этого хватало, чтобы уткнуться в Габриэль, глубоко вдохнуть её запах, пока она больше не чувствовала пороха и крови, а Габриэль нежно прижимала её к себе и взъерошила её волосы, перебирая их пальцами.
— Эй, эй, я здесь, — прошептала Габи. — Дыши. Дыши. Давай, Анжи. Это не Матео. Это не он.
— Я в порядке. Я в порядке. Я в порядке. Я в порядке.
— Ты не в порядке. Ты всегда выходишь из себя из-за дел с маленькими детьми.
— Ему было всего шесть...
— А тебе было восемь, и это была не твоя вина, — успокаивающе сказала Габриэль. — На этот раз всё обернулось хорошо, да?
— Да, — прошептала Анжули, но не совсем в это верила.
Ничего хорошего не выходит из воспоминаний о прошлом. Слишком много там тяжёлых теней, вещей, что живут в глубине бездонных колодцев души и съёживаются, когда на них льётся свет.
Но она узнала что-то во взгляде Юна, когда он стоял на коленях на траве с пустыми от шока глазами и смотрел на тело Дэвида Эшбери, словно спрашивая, действительно ли он это сделал.
Чёрт, её маленькое стадо постоянно попадает во всё более глубокие переделки.
Она подняла голову, моргая, чтобы снять сухость и зуд в глазах, — и замерла, оказавшись нос к носу с Габриэль. Глаза Габриэль расширились, её нежные ресницы дрожали; она сделала лёгкий, резкий вдох. На ней всё ещё оставались остатки макияжа, заметила Анжули. Лёгкие дымчатые тени вокруг глаз, делающие их томными, кошачьими, и губы всё ещё блестели лёгким медным и персиковым мерцанием.
Губы приоткрылись, язык на мгновение нервно коснулся их, прежде чем Габи прошептала:
— Анжи...
Только не это.
Она резко отстранилась с притворным смехом и откинулась на диван, ссутулившись.
— Мне нужен отпуск, — выдохнула она, сцепив руки на животе и позволяя себе расслабиться. — Прости. Не хотела срываться на тебе. Просто... столько всего навалилось: стресс, политика, и я... чёрт, я вымотана.
Габриэль долго смотрела на неё, затем задумчиво улыбнулась.
— Значит, вот в чём всё дело, да?
— А разве иначе? — Она пожала плечами. — Ты знаешь, какая я.
После ещё нескольких мгновений Габриэль покачала головой, взяла свою пинту мороженого и плюхнулась рядом с Анжули, вытянув ноги и положив красивые икры на кофейный столик.
— Да, знаю, — сказала она и засунула ложку карамельно-ванильного мороженого прямо в рот Анжули.
Та издала возмущённый звук, но облизала ложку, прежде чем толкнуть Габи плечом.
— Фу. Слишком приторно. Как ты это ешь?
— Привычка от стресса, — весело сказала Габи и отправила в рот ещё одну ложку.
— Это настоящая причина, почему ты не спишь? Новая работа напрягает? Ты тоже выглядишь уставшей.
— «Всё не так уж плохо», — говорит она себе, а сама думает: если уволюсь завтра, в резюме всё равно можно будет написать «помощник окружного прокурора». — Габи фыркнула. — Но на самом деле всё нормально. Мэтисон так занят, что я почти никогда его не вижу.
— Это благословение. Он придурок ещё тот.
— Да... да. Обычно я просто работаю с командой общественных защитников над заданиями и предъявлением обвинений. Я просто...
Анжули повернула голову, прижавшись щекой к подушке дивана, и посмотрела на Габриэль.
— Ты просто что?
— Этот парень, Лукас, всё ещё меня пугает. Он милый, очень помогает, хорошо делает свою работу. И он всегда старается убедиться, что я устраиваюсь комфортно, но... — Габи передёрнула плечами. — Что-то в нём меня пугает. У него глаза, как у Кэти Перри.
— ...Плохая тушь комками?
— Нет. — Габи рассмеялась и толкнула её плечом. — Ты знаешь, как Кэти Перри смотрит в камеру? Широко раскрывает глаза, так что белки видны со всех сторон, и выглядит так, будто она в пяти секундах от того, чтобы сорваться и убить нас всех?
Анжули фыркнула.
— Значит, ты думаешь, что Лукас в одном застрявшем листе в копире от того, чтобы попасть на первую полосу?
— То есть он рассказал мне ту странную историю о том, как сожрал своего близнеца в утробе. Кто так делает с человеком, которого только что встретил?
— Некоторые люди просто социально неловки и не умеют фильтровать себя, когда нервничают. — Анжули коснулась локтем бедра Габи. — Но если он действительно тебя пугает, я могу немного проверить его. На всякий случай.
— Не надо. Это не так серьёзно. — Габриэль высунула кончик языка и сморщила нос. — Ничего такого. Я, наверное, преувеличиваю.
— У тебя хорошая интуиция. Мэтисон, с другой стороны...
— Очевидно, ты не становишься окружным прокурором, будучи наблюдательным. Кто бы знал.
— Мм. — Анжули снова сцепила пальцы на животе, глядя на огонь. — Дай мне фамилию. Посмотрю, что можно найти.
— Просто потому что я сказала, что он немного странный?
— Что я могу сказать, слежка за людьми — моё хобби и моя работа. — Анжули застонала, качнулась вперёд и заставила себя встать. Никакого отдыха для усталых. — И мне, наверное, стоит вернуться в офис и кое-что сделать. Хотя бы полдня отработать.
— Эй. — Габи потянула за шлёвку брюк Анжули. — Сегодня суббота. Забери свои вещи и возвращайся. Можешь работать из дома. Я приготовлю бранч.
Анжули замерла, глядя на неё. Когда она в последний раз прогуливала работу ради чего-то, кроме выпивки, чтобы перестать чувствовать усталость? И она не будет врать... в этом было что-то привлекательное — её красивая, с роскошной фигурой подруга хочет приготовить для неё еду, заботиться о ней. Анжули не могла позволить этому стать привычкой, но... сегодня она была вымотана до костей.
Только один раз, сказала она себе.
Только один раз.
— Да? — сказала она и усмехнулась, доставая ключи из кармана. — Думаю, мне бы этого хотелось. Думаю, мне бы этого очень хотелось.
Ладонь Сон Чжэ Юна была красной.
Он не заметил этого по пути обратно в квартиру Малкольма, в этой тихой, оцепенелой поездке. Он просто смотрел в окно, провожая взглядом фонари, пока их повторяющийся узор не начал его успокаивать, и пытался игнорировать острую боль в ладони. Почему на этот раз так больно? Он привык к отдаче, почти не чувствовал её... но в этот раз казалось, что она обожгла и врезалась в ладонь, и когда он переодевался в ванной, аккуратно убирая одежду в пластиковый пакет для проверки на следы пороха, то мельком увидел эту красноту и долго смотрел на неё, прежде чем Малкольм мягко взял его за руку и повёл к кровати.
Красная, как алая буква. Только вместо «А» его буква была бы «У».
Убийца.
Чем он лучше людей, которых они преследуют день за днём? Они тоже оправдывают убийство. Для них всегда есть достаточно веская причина.
Люди такие хрупкие, думал он, сжимая ладонь в кулак на подушке, медленно разжимая и снова сжимая пальцы. Один маленький хлопок, разрыв кожи, которая держит всё внутри, — и их жизнь просто... выдыхается из них. Всё, что человек строит в себе годами, всё, чем он становится за целую жизнь, может исчезнуть так легко. От одного крошечного кусочка металла весом с пенни.
Ему хотелось содрать с себя кожу, стереть эту ночь, пока он не избавится от неё... но он не мог. Не до тех пор, пока Кара не проверит его руки на наличие следов. Скорее всего, завтра с утра. Он полностью подчинится расследованию.
Так почему же он был настолько уверен, что они найдут какую-то ошибку и скажут ему убраться вместе со всей его сломанностью, дисфункцией и осколками?
Скажи мне, Юн. Ты считаешь себя опасным для себя и окружающих?
Групповая терапия. Он всё ещё помнил мягкий, успокаивающий голос ведущего, его воздействие, которое, казалось, усыпляло дюжину дёргающихся подростков, страдающих от ломки с разной степенью боли.
Нет, — ответил он тогда.
Теперь он не был уверен.
И он боялся, что если закроет глаза... то проснётся завтра с полыми костями и пустотой внутри, и только одно сможет утолить эту ужасную пустоту, затягивая его обратно в тот наркотический, сновидческий мрак.
Кровать прогнулась за его спиной, когда Малкольм переоделся и скользнул на матрас. Через секунду его рука обвилась вокруг талии Сон Чжэ Юна, притягивая его в знакомый изгиб тела, в его успокаивающую тяжесть.
— Эй, — прошептал Малкольм, губы скользнули по плечу Сон Чжэ Юна. — Как ты?
— Я...
Сон Чжэ Юн никогда бы не признался, каких усилий ему стоило быть честным с Малкольмом. Довериться ему в этом, когда для стольких других это было жёсткой границей. Язык казался тяжёлым, ватным, едва способным произносить слова.
— Я чувствую, что... сильный ветер сдует меня в пепел. Чувствую, что моё тело разваливается, и мне нужно что-то, чтобы скрепить его, но я поклялся, что к этому одному... я никогда больше не прикоснусь к этому.
Он повернулся в объятиях Малкольма, продолжая говорить, поднял голову и посмотрел в эти серо-голубые глаза, смотревшие на него с искренним интересом. Казалось, они обещали, что есть способ пройти через эту грызущую жажду внутри, эту тьму, которая хотела только забвения, галлюцинаций и болезни, чтобы заглушить боль.
И часть этой боли отступила, когда Малкольм просто улыбнулся — без осуждения, без упрёка — и наклонился, коснувшись губами губ Сон Чжэ Юна, шершавыми пальцами погладил его щёку, обхватил подбородок и скользнул к затылку.
— Тш-ш, — прошептал Малкольм, притягивая Сон Чжэ Юна в более глубокий поцелуй. — Здесь.
Затем эти твёрдые губы завладели им, поглотили его, целуя с такой нежной, тёплой лаской, что он чуть не вскрикнул от боли, захватившей его грудь, когда у него не осталось защиты. Он был не готов. Каким бы прекрасным ни был Малкольм, как бы он ни пробуждал в Сон Чжэ Юне то, что тот давно оставил...
Он слишком сильно истекал кровью внутри, чтобы выдержать прикосновения к этим открытым ранам.
— Малкольм...
Он отстранился, глядя на него и качая головой.
— Я не чувствую... сейчас просто... не время.
— Нет, Сон Чжэ Юн.
Полуулыбка Малкольма была такой нежной, этот старый волк стал ручным и тёплым, и Сон Чжэ Юн задавался вопросом, сколько людей видели его без клыков и когтей наготове.
— Это не о сексе. Это последнее, о чём я думаю сейчас. — Борода и губы коснулись виска Сон Чжэ Юна в мягком поцелуе. — Это о том, чтобы дать тебе почувствовать что-то другое. Что-то, что не причиняет боли. Что-то без острых углов.
Малкольм прижал ладонь к бедру Сон Чжэ Юна, пальцы вырисовывали мягкие, успокаивающие круги.
— Это всё, чего я хочу. Дать тебе чувство, в котором ты сможешь раствориться, пока не станет безопасно смотреть на то, с чем ты сейчас не можешь справиться.
Но разве Малкольм не понимал, что он сам был одной из тех вещей, которые Сон Чжэ Юн не мог вынести сейчас? Когда старый волк делал всё таким ярким, словно цвета, запахи и звуки становились богаче от его прикосновения; когда звук его хриплого, раскатистого смеха мог связать Сон Чжэ Юна в узлы; когда его поцелуй был одновременно кровоточащей раной и бальзамом. До этой ночи у Сон Чжэ Юна хотя бы были его секреты и защита, чтобы держать боль этой сладкой интенсивности на расстоянии.
Но сейчас у него ничего не было.
Включая волю отказать Малкольму, когда жажда в его венах хотела чего-то...
И ему нужна была такая чистая, такая светлая зависимость, чтобы вымыть яд из его крови.
— Малкольм, — прошептал он, запутывая пальцы в этой гриве пепельных волос, притягивая его вниз, чтобы украсть поцелуй.
Поцелуй, который казался чем-то большим... потому что если Сон Чжэ Юн был кинцуги, то Малкольм был каждой сияющей золотой нитью, проникающей в его трещины и пустоты и скрепляющей его воедино.
Пожалуйста, — подумал он, обвивая руками Малкольма и притягивая старого волка к себе, соединяя их тела, замыкая тепло в тепло, эмоцию в эмоцию.
Никогда не отпускай меня.
Я не знаю, как держаться без тебя.
*Моя жизнь(фарси)