1 глава

Невозможно, чтобы Билл Шифр умер тихо.

Большинство самых сильных многомерных существ умирают безболезненно — их тела могут просто перестать функционировать во сне, будучи изношенными до предела. В одном из часто посещаемых разрывов между измерениями воплощение смерти однажды улыбнулось и сказало Биллу, что у всех (даже у него) есть одинаковое количество времени, и это количество – целая жизни. Сто лет или триллионы лет. В конце концов, нет никакой разницы. Билл рассмеялся, когда она сказала это, а после перестал, увидев небольшую, мягкую улыбку.

— Эй, что смешного? — спросил он, прищурив свой глаз, наклоняясь ближе к ней в пустоте. Она продолжала подходить ближе, будто бы под ней была дорога.

— Ничего такого. — Подняв руки, она указала на окружающую их темноту. — Правда, ничего такого.

Он догадывался, почему она тогда смеялась, все эти века назад. Если бы он увидел, как кто-то так умер, Билл бы счёл это уморительным.

Огонь не гас. Каждые пару секунд, его форма содрогается от субатомной и всепоглощающей боли, когда энергия, из которой его тело, пытается подчиниться всей энтропии. Бросая себя за пределы звёздных полей измерения #46’/, он молился, чтобы его кто-нибудь заметил.

Он знает, что он хочет, чтобы он его заметил.

— Акс, — голос его был высоким и пронзительным. — Приятель, я так рад тебя видеть! Как ты? — Пульс проносится через космос. Он звучит очень похоже на «ты умираешь» — О, ты заметил. — Смех, который он издал, был хриплый и болезненный; теперь в его форме есть дыры, места которых пламя разъело, и он не имел сил регенерироваться.

— Билл, — сказал он, его звёздные жабры колыхались. — Какой урок ты извлёк из этого?

— Не давать человеку три дня на преклонение колена! — Неверный ответ. Он знал, что этот ответ неверен и умирает он потому, что не может просто сделать то, что получается у него больше всего – солгать, но ничего не мог с собой поделать.

— Ты призвал меня, Билл. Назвал моё имя.

— В точку, приятель!

— Ты в отчаянии. — Слова задевают, даже несмотря на сложность ситуации. Он напрягся, и любое движение причиняет такую боль, что он мгновенно вздрогнул. Акс глядел незаинтересованно, ничего не делая чтобы помочь.

— Слушай, от бога к богу, я облажался. Правда. Я позволил этой возвеличенной колонии, которую они называют Землёй взять надо мною верх, и да, это унизительно. Но, эй, проигрыш раунда не значит, что это поражение всей игры, верно? Ну же! Ты же знаешь меня! Я не сдаюсь так просто! Дай мне ещё один шанс. Ещё один. Я тебе слишком нравлюсь, ты же знаешь, чтобы позволить мне умереть. Верно? Ты бы скучал по мне! Я парень смешной! — Долгая тишина. Вне времени трудно определить долгую паузу – это могут быть пару минут, а могут и тысячелетия. Билл знает только, что его боль немного утихает, притупленная присутствием Акса, а затем заговорила высшая сила:

— Ты отрицаешь свои ошибки. — В его голосе — Ты готов поглотить миры всё ради дома, даже после всего, что произошло?

— Ещё один шанс. — Шифр развёл руками и, струйка серебристой, вязкой гиперплазмы закапала с его ран, зависая в воздухе вокруг него. — Ну же. Пожалуйста. Правда жаль. Это просто шутки, честное слово! — Ещё одна невыносимая, древняя тишина и настолько долгая, что Билл подумал бы, что присутствие Аксолотля исчезло, если бы он не продолжал висеть перед ним. Он обдумывал просьбу Билла. Эта мысль посылала дикую, обжигающе светлую надежду.

— У меня есть для тебя испытание, если ты хочешь вернуться. — Сальто. Фейерверки. На мгновение давящая на него боль не занимает отступает на второй план. Билл кивает, хотя движение причиняет невыносимую боль.

— Что угодно. Говори: — Он ударил кулаком в воздух и почувствовал как дыра, прожжённая голубым огнём, разрывает его руку — Я – гм! – готов ко всему, чего бы ты ни хотел, Акс. Ты не пожалеешь. Ты хочешь, чтобы я сражался с какими-нибудь демонами? Сожрал призраков? Я могу показать себя во всей красе, когда ситуация накаляется! — Существо не двигалось, но звёзды вокруг его жабр двинулись. Шифру пришла в голову странная мысль, что это равноценно кивку головы.

— Билл, — Произнёс он, звуча настолько доброжелательно и по-матерински, что Билла от этого тошнит. — Я согласен помочь тебе. Испытание станет твоим искуплением.

— Да конечно, без вопросов, здоровяк. Пожмём руки! — говорит Билл, протягивая руку. Жар, окутывающий ее, ощущается так же приятно, как серная кислота, но он даже не замечает этого; он вот-вот будет жить. Этот расфуфыренный лягушонок ничего не может с собой поделать, не так ли? Сентиментальный. Идиот. Ему приходится использовать всё своё самообладание, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Тот каким-то образом взял его руку. Он не понимал, как это возможно, но ощущение самое прекрасное, как бальзам звёздного света на жгучие раны. Боль исчезла, будто потушили пламя. Спокойствие разлилось от места, которого Акс коснулся первым, от ладони его руки, и Билл задыхается от этого ощущения – представляете, какое облегчение нужно, чтобы заставить межпространственного демона ахнуть?

— Ты получишь то, в чём нуждаешься больше всего.

— В смысле, приятель? — Билл моргнул. Следующие слова прозвучали как космический колокол, как будто кто-то ударил молотком по столпам небес.

— Смена твоей формы займёт какое-то время — Изрёк великий и ужасный Аксолотль. А затем Билл взорвался.

Ну, так оно казалось. Когда он опомнился, то лежал на спине, но тут же встал на ноги ещё до того, как зрение успевает приспособиться. А оно приспосабливается — и предстаёт в откровенно разочаровывающем цветовому спектру. Он не был уверен как, но с ужасом он понимает, что находится в Гравити Фолз.

Эта саламандра – просто придурок!

Хорошо, это лес. Он в лесу, лёд под ногами трещит, и ему ужасно холодно. Он попытался заставить себя не чувствовать этого, заглушить это ощущение, но ничего не произошло. Вообще ничего. Он попытался оторвать ноги от земли, чтобы повиснуть и не быть на замёрзшей почвы, но лишь неуклюже падает на землю с визгом. Он вздрогнул и закрыл глаза, задыхаясь от странной, кинетической боли, которая сотрясает его руки при ударе о землю. Это не правильно. Всё не правильно. Всё сырое, интенсивное, и он не мог отрегулировать это или что-то сделать, чтобы это прекратить. Он даже не может просить, чтобы это остановилось.

Он не хотел снова открывать глаза. Даже когда его руки начали трястись, когда начал замечать в ушах гул, будто бы это отдалённая гроза, не открывал их. Часть его знала, что он увидит, и другая, более тупая часть верила, что он не увидит этого, если он не откроет глаза и не признает того, что произошло с ним.

— «Сердцебиение» — думал он, ощущая тошноту, какую он никогда не испытывал раньше — «Зрительное восприятие. Зубы.» — У Билла оставалось ровно десять секунд ужасного осознания, прежде чем он приоткрыл глаз. На фоне белого, нетронутого снега были две руки из плоти и костей, безупречные, тонкие и ужасные, ужасные, ужасные. Приложив усилие, он попытался двинуть ледяной рукой. Пальцы на глупой, ужасной руке дёрнулись. — «Нет, нет-нет-нет-нет-нет. Акс, верни меня обратно. Дай мне умереть. Дай разлететься на куски в пустоте. Только не это. Я с ума сойду. Я сам закончу это дело. Пожалуйста. ПОЖАЛУЙСТА.» — Древний бог не ответил. Его присутствия больше не было; Билл один. Поток ругательств, молитв и криков в его голове проявляется как жалкий, сдавленный звук, который начинается в глубине горла и вырывается из его рта, подобно предсмертному хрипу умирающего животного.

— Ты как умирающее животное. — шепчет какой-то маленький злобный голосок в его голове.

Это была его последняя мысль, перед тем как потерять сознание.

Билл проснулся в раю.

Ему тепло, сухо, и ничего особо не болело, так что скорее всего это рай. Какая-то высшая сила, чем Аксолотль увидела его страдания. Или, может быть, та штука в лесу и была испытанием, о котором он говорил? Оно было довольно таки ужасным, чтобы быть им – и Аксолотль признал его достойным рая. Наконец-то. Будто он этого не заслужил! Он держал свои глаза закрытыми, вздыхая в тёплую штуку, которая была обвита вокруг него. Для него рай пахнет старым деревом, книгами и корицей, что странный набор, но он не жаловался. Всё мягкое и приятное, ничего больше не причинит боль снова. Подле него он слышал потрескивающий огонь, и его сердце сжалось от воспоминания об игре на пианино где-то очень давно.

Погодите-ка.

Сердце. Он всё ещё мог слышать стук сердца в этой форме. Слышит его в тишине комнаты. Ничто так сильно не разрушает иллюзию пребывания в раю, как звук открывающейся двери. Сквозняк пронзил его, и он застонал, натягивая пушистое одеяло на голову. Там ещё и волосы, которые ужасно покалывают и чешутся. Кто-то в тяжёлых ботинках шагает через комнату, затем снимает их и закрывает дверь, запирая её; этот человек начинает что-то напевать, и Шифр осознаёт с чувством первобытного ужаса, что это песня «Supertramp». Он знает этот голос. Его движение не осталось незамеченным. Человек подошёл к нему, прервав пение, дабы проверить его состояние. Демон держал свои глаза закрытыми, и чувствовал, как его дыхание становилось быстрее, воздух входил и выходил в его ужасные лёгкие, обжигая горло своей скоростью.

— Ох, слава богу, ты очнулся! - Сказал парень, что привёл его сюда, бодрый и весёлый. — Я боялся, что придётся звонить шерифу. Нас завалило снегом. Тебе повезло, что я вовремя тебя нашёл. — Этого не происходит. Если ты на это не смотришь, этого не происходит. Устоявшийся мультяшный штамп, согласно которому падение случается только тогда, когда смотришь под ноги, популярен в более чем десяти миллионах различных измерений, в том числе в этом. Билл вздрагивает, когда чья-то рука откидывает одеяло с головы, а мягкий оранжевый цвет, заливающий комнату окрашивает заднюю сторону его век в розовый цвет. — Ты меня слышишь? Дай знак. — Теперь он стоял настолько близко, что можно было уловить запах – сосны и дешёвый одеколон, как Билл мог забыть? И тот забился глубже в диван, борясь с отвратительным любопытством в животе. И любопытство победило.

Он открыл один глаз, лицо было до сих пор наполовину зарыто в одеяло. Зрение поплыло, а затем сфокусировалось, и вот он: Стэнфорд Пайнс, темноволосый и безупречный, с той маленькой искрой надежды, ярко горящей в его глазах. Он молод и улыбается так, будто бы выиграл в лотерею и, о боже, начинает догадываться, что происходит.

— Шестопал, — Промямлил он, голос был хриплым и больным — Какой сейчас год? — Если он и услышал кличку, оно её не воспринял. Форд выглядит одновременно и заинтригованным, и сбитым с толку, а после садится так, что они оказываются едва ли в футе друг от друга.

— Сейчас декабрь семьдесят девятого года. К чему вопрос? — Билл икнул. Один раз. Второй раз. Икание превратилось в смех, непрекращающийся, тихий и истеричный. Он прижал палец к зубам и укусил, человеческие нервы заискрились от этого. Он не останавливался; просто не мог. Всё теплое и мягкое, и всё это абсолютный кошмар, который не закончится.

Он убьёт этого грёбанного тритона.