1. Солнце светит для всех

– И всë же в Саду красиво. 

Энниус чуть щурил светлые глаза из-за яркого солнца, заливавшего своим светом цветущую поляну вокруг Старшего Собора, изредка убирал непослушные волосы, похожие цветом на кору тёмного дуба. Ему самому было приятней наблюдать за природой изнутри – по крайней мере, зачастую такого уединения требовала его сущность. 

– Но тухло временами до жути. В прошлом было… Живее. 

Уиксеус же напротив – был существом действия, и редко когда сидел без дела. Даже сейчас, несмотря на свой дружеский долг в составлении компании пророку Павшего, демон с серыми глазами, пламенной искрой над рогами и каштановыми волосами почти до плеч продолжал занимать руки, затачивая и без того вечно острый меч, чьё лезвие словно бы заперло в себе осколок космоса. 

– Это ещё что, Сад ведь только начался! Дай ему ещё несколько циклов Бесконечной Охоты, и здесь будет оживлëнно, как прежде. 

Аеолос шумно вдохнул, рывком поднявшись на ноги со своего места и подойдя к окну, у которого устроился Энниус, воодушивлëнно раскинув руки. Он был самым быстрым, самым бодрым, самым первым среди них. Эта искра жизни, не угасающая в нëм, пожалуй, когда-то и привлекла его друзей, и она же удерживала их вместе даже в новом Саду. 

– Хочется надеяться. 

Энниус глянул на бога, и тот, поймав его взгляд, задорно усмехнулся, вызвав у пророка улыбку. Бог, да. Именно это слово приходило на ум, стоило увидеть его даже сейчас, даже после падения – узорное золото, подобное сломанной маске, на половине лица, два суженных глаза проглядывают из тёмной прорези и смотрят также внимательно, как и третий, почти схожий с человечьим, если бы все они не горели оглушающе ярким оттенком зелёного. Грубо, неровно отсечённые белые волосы вились всегда, будто вокруг них не стихал ветер, а над головой сияли два скрещённых нимба – ныне часть их была разбита.

– Интересно, какие твари наполнят этот Сад. Обидно даже, что мы толком не увидели прошлых.

Уиксеус махнул хвостом – его кончик, усеянный шипами, блеснул под игривым лучом солнца – и отложил точильный камень, оперев руки на гарду. 

– Не твари, а сущности, – поправил Энниус снисходительно, и демон лишь закатил глаза с улыбкой. Как же пророк временами напоминал ему избитый образ лучшего ученика в классе.

– Я думаю мы узнаем совсем скоро, я видел, что Мёртвая река поднялась, значит скоро будут новые сущности! – Аеолос весело замахал хвостом, белоснежным под стать волосам и мягким от основания до особенно пушистого кончика.

– Это чья-то злая шутка, обозвать реку, из которой вырождаются сущности, мёртвой, – Уиксеус хмыкнул. – Кто из ваших это придумал?

– Полагаю, госпожа Вторая Жница. – Бог чуть скривился, будто от боли в зубах. Ему не нравилось упоминать покровительницу земли по ту сторону реки. Но её имя так или иначе поднималось в разговорах.

– Может, нам стоит сходить к реке? Если там новые сущности, мы можем познакомиться с ними и показать Элизиум, – миролюбиво произнёс Энниус, и его голос один сумел разрядить сгустившуюся атмосферу. Он говорил тихо, мелодично, и думалось, что воля Хаос хотела сделать его девушкой, но в последний миг передумала, угрубив голос лишь слегка. 

– Может быть. Я думаю, было бы здо… – начал было Павший с улыбкой, но вдруг осёкся. Что-то промелькнуло в его лице, похожее на испуг длиною в взмах ресниц, и он обернулся на окно, где всё по-прежнему было спокойно и беззаботно под светом солнца.

– Что-то не так?

Энниус посмотрел на бога с тревогой. И не зря – зелёные глаза помутнели, цепкие пальцы сжались, и Аеолос словно бы слегка качнулся, прежде чем сильно ударить каблуком, будто встревоженный олень. Его пушистые, как раз оленьи уши дёрнулись и приподнялись, звякнув серёжками в форме солнца и луны. 

– У меня дурное чувство… – прошептал Павший, а затем резко вскинул голову, когда раздался звук, подобный раскату грома. 

***

Эмидиус думал, что светится само небо. 

И потому ему хотелось закрыть лицо руками, чтобы оно не ослепило его. 

На самом деле, молодая сущность даже не помнила, как выбралась на берег, покрытый шëлковой травой. Он чувствовал лишь лëгкую слабость в конечностях, и потому безвольно лежал, прикрыв глаза.

А затем он услышал тихий плеск и кашель. 

Мгновенно сев, Эмидиус увидел хрупкую девичью фигурку, пытающуюся выбраться из реки, чьи воды – это юноша помнил – были сходны с болотом. Стоячим, вязким и ужасающим. 

Он рывком подскочил, забывая слабость, и подбежал ближе, хватая бледную руку и с силой потянув. Девушка испуганно вскрикнула, когда река отпустила еë, и она упала вместе со своим спасителем на берег. Удивительно, но её тога была сухой, как и кожа, как и волосы. Хотя, юноша и сам выбрался совершенно сухим…

– Эй, ты как? – Эмидиус с любопытством посмотрел на новую сущность, лежащую на его груди. Она подняла к нему большие голубые глаза с зелёным отливом, заставляющие подумать о льде, что получается из солёных вод бескрайних морей. Пусть он никогда такого и не видел.

– В-в порядке… А кто ты? – Еë рука осторожно потянулась к чужим волосам, перебирая короткий рыжий локон в пальцах. – Они похожи на солнце… Такие яркие-яркие… 

– Я Эмидиус, – рассмеялся юноша, в ответ касаясь длинных воронных кудрей. – А у тебя ночь на голове, такая спокойная. Кто ты? 

– Амэлтеа… Как думаешь, откуда мы знаем эти имена? – Девушка наконец-то слезла со своего спасителя и легла рядом, заглядывая в его собственные глаза, подобные небу над ними.

– Не знаю… Но мне они нравятся. Тебе твоë подходит. 

– Ты сказал, у меня ночь в волосах. – Амэлтеа взяла себя за локон и поднесла к глазам. – А что такое ночь? 

– Это когда белогорящий Волк убегает под землю, в Чëрный мир, – легко отозвался Эмидиус, тыкая пальцем в небо, прямо на светящийся кружок солнца, щурясь от слепящей голубизны, – а белоснежный Олень скрывается от него тут, сидя на небе над нами. 

– А звëзды – это его следы и пыль с рогов, – добавила задумчиво девушка. – А откуда мы это знаем? Мы ведь никогда ещë не видели ночь. 

– А я бы хотел увидеть, – юноша весело зажмурился. – От Волка глаза болят, а Оленя можно рассматривать! 

Амэлтеа бросила на спутника быстрый взгляд и вдруг улыбнулась. Ей тоже захотелось увидеть Оленя своими глазами – поскорей бы наступила эта загадочная “ночь”! 

Девушка села на траве и огляделась. 

– А это Сад, да? А над нами – Пантеон. 

Эмидиус перекатился на живот, тоже поднимая глаза к деревьям вокруг. Со светлым стволами и изумрудной, насыщенной листвой меж которой пятнышками виднелись плоды. Где-то за ними было чистое поле, и на возвышении блестело белым пятном строение. Оба интуитивно знали – это Старший Собор Элизиума, священная обитель Ветви Жизни. Весь этот прекрасный вид перед ними дополняли трели невидимых птиц, жужжание насекомых, крадущиеся в глубине леса звери.

– Ага. Тут красиво. А в Пантеоне – темно. – Юноша поймал удивлëнный взгляд Амэлтеи и удивился сам. – А ты не знала? 

– Я не знаю, какой Пантеон. Он ведь только для богов. А ты откуда знаешь? 

Эмидиус задумчиво нахмурился и уставился на землю. И вправду, откуда? Он ведь помнит ещё, что в Пантеоне холодно, пронзительно холодно, и только его лбу горячо, словно его обдало пустынным ветром…

– Не помню… 

– Наверное ты просто выдумываешь, – весело и беззаботно фыркнула Амэлтеа. 

Она поднялась, и поспешила к ближайшему дереву, с любопытством заглядывая в его крону. Что-то заметив, она протянула руки вверх и даже прыгнула, обиженно хмурясь, когда поймала ладонями лишь воздух.

Эмидиус с интересом подошëл, смотря на дерево и на девушку. 

– Ты маленькая, – вдруг хихикнул он, и она аж надула щëки от негодования. 

– Неправда, я совсем немного ниже тебя! 

– Ой, не обижайся! – Юноша нашëл глазами то, что привлекло внимание его новой знакомой, и торопливо сорвал красивый, желтовато-оранжевый плод, очень мягкий на ощупь, весь в каких-то маленьких волосках. Странное. Впрочем, Эмидиус лишь протянул это нечто Амэлтее. – Держи, как извинение. 

– Я не обижаюсь, – произнесла девушка, беря плод. – Я даже не знаю, как это. 

Покрутив и погладив жëлтый шарик, она наконец укусила, и сок мгновенно пролился на еë пальцы. Она долго, вдумчиво жевала, словно стараясь разобрать для себя каждый оттенок нового, первого в её вечности вкуса. 

– Это персик, – торжественно заключила Амэлтеа и рассмеялась. – Сладкий! 

– С чего ты решила, что это так называется? – с любопытством склонил голову Эмидиус, и девушка протянула фрукт ему. 

– Попробуй! Ты поймëшь. 

Юноша осторожно взял плод, глянул на спутницу и также жадно, как и она, укусил, жмурясь, чтобы сок не брызнул в глаза. 

– Мне теперь тоже кажется, что оно так называется. Персик, – повторил Эмидиус, облизываясь. 

– Видишь, – улыбнулась Амэлтеа. 

Её друг хотел сказать что-то ещё – быть может, предложить попробовать плоды иных деревьев, ведь на каждом из них что-то, да росло – но не успел. Они оба вздрогнули всем телом, когда звуки спокойного леса разрушил гром, и какая-то вспышка, от которой девушка тут же интуитивно прижалась к спутнику.

– Как ты думаешь, что это? – почти шёпотом спросила Амэлтеа, боясь шевельнуться. В воздухе повисло нечто пугающее, нечто величественное, нечто, заставляющее подумать о божьем явлении, и оттого хотелось лишь упасть на траву, поддаваясь благоговейному ужасу. 

– Я не знаю… – проговорил Эмидиус также тихо, неосознанно обхватив плечи подруги и прижав её к себе. Он тоже чувствовал этот страх, эту ауру, но отчего-то она не заставляла его дрожать так сильно, не прогоняла прочь. Напротив, ему жуть как хотелось сделать шаг к ней, хотелось побежать навстречу этому пугающему абсолюту, этому новому чувству.

– Куда ты? – Девушка испуганно позвала, когда юноша вдруг отпустил её и сделал шаг в сторону потухшего звука. – Там ведь что-то божественное… Нам туда нельзя…

– А мне кажется, нам туда нужно, – Эмидиус оглянулся на неё, а затем взял её руку и слегка сжал. – Пойдём! Давай посмотрим вместе. Ты ведь будешь со мной, значит, тебе нечего бояться!

– Н-но ведь… – начала было Амэлтеа, но под взглядом друга прикусила губу. Он явно не планировал отступать от своей безумной затеи, а значит, ей оставалось либо принять, либо остаться здесь одной. – Ладно уж… 

Юноша весело фыркнул, потянув подругу вглубь леса, где даже тень от густыхх крон казалась встревоженной сущности жуткой, провоцируя первый в её недолгой пока что вечной жизни страх. Чувство, которое она назвала бы сухим и кислым.

Они продрались через заросли и деревья, что словно бы пытались своей густотой остановить их, и пару раз Амэлтеа даже хотела вырвать руку и убежать, но глаза Эмидиуса раз за разом убеждали еë идти дальше, пусть в еë груди и креп страх, совсем инстинктивный, почти животный. 

В то же время Эмидиус чувствовал совсем иное. Его почти ощутимо тянуло, ему чудился едва различимый голос, звеневший в ушах подобно тихо свистящему ветру. Этот призрачный голос был ему смутно знаком, и оттого юноша готов был последовать за ним, казалось, в сам Чëрный мир, если потребуется. 

Они почти вывалились на выжженную поляну, и замерли на границе уцелевшего леса и хрустящей травы. Их завороженные взгляды упёрлись в две сверкающих, почти ослепительных стрелы, вонзившихся в землю, будто кто-то из богов Пантеона выстрелил в Сад. Одна блестела золотом, её оперение было белоснежным и пушистым, словно лебединый пух; вторая же переливалась суровой медью, на конце её слегка качалось на ветру узорное сине-зелёное павлинье перо. 

Пальцы Эмидиуса разжались сами собой – он сделал шаг, не отводя глаз от волшебного зрелища. 

– Эми, не надо… – опасливо позвала Амэлтеа, но сама с места не сдвинулась – лишь испуганно прижала руку к груди. 

Юноша словно не услышал. Мелодичный вой ветра, слышный лишь его слухом, стал громче, стал почти требовать коснуться стрел, а лучше – взять их. Такие прекрасные, такие могущественные… 

Золотое древко было приятно-тëплым, и наконечник вышел из земли легко, не потребовалось даже прикладывать усилий. Медное же почти обожгло холодом, словно оно было сковано незримым льдом Асфоделя. Обе лежали в руках покорно, и Эмидиус чувствовал, будто всегда должен был иметь их. Будто они всегда были его. 

– Убери руки от моих стрел! – гнетущую тишину пустыря разрушил громкий, звучный голос, когда из-за деревьев почти вылетел парень, видом лишь немного старше самого Эмидиуса. Но тот почти сразу же отшатнулся, будто его ударили по лицу – настолько пронзительной была волна трепетного ужаса, что сдавила грудь от вида незнакомца.

Незнакомца ли?..

Имя всплыло само по себе – Аеолос. Следом – Павший. Где-то за ними – мысли о солнце и луне, о статной фигуре ловкого бога в окружении блестящекрылых стрекоз, и нечто, что вспыхнуло лишь в груди Эмидиуса – ненависть. Он боялся божественной фигуры перед собой, и вместе с тем до дрожи в пальцах ненавидел, будто имел право на такое чувство.

– Я сказал убери руки, misellus*, они не принадлежат тебе, – вновь оскалился Аеолос, подступая к Эмидиусу. Его разумная часть слабо пожелала повиноваться – но нечто иное, что сейчас владело его рассудном, лишь сильнее сжало древки, позволяя их теплу и морозу пропитать руки. 

– Неправда, – отозвался юноша, мотнув головой; его голос слегка дрожал, ему будто бы не хватало воздуха в полной мере, – я нашёл их первым, они не принадлежали никому, значит, я могу назвать их своими. Это… это кажется мне честным.

– Ты… Ты смеешь спорить со мной?! – Казалось, глаза бога сжались до маленьких пронзительно-зелёных точек, и он сжал кулаки. Его накидка дёрнулся, будто от ветра – из под её с неприятным звуком плоти вылезли два дранных крыла; белоснежные перья словно были покрыты чёрной дёготью на концах, в районе запястья зияли пустые тёмные провалы, в которых, кажется, должно быть глазам. 

Эмидиус туго сглотнул, ощутив, как дышать стало ещё тяжелее. Ему словно давили камнем на грудь. Страх, захлёстывающий до желания сбежать, лишь распылял странное, неправильное чувство. Злобу.

– Д… Да! – неведомо как воскликнул юноша, краем глаза замечая, как Амэлтеа вжалась в дерево, зажимая рот рукой. Её взгляд, полный ужаса, был прикован к нему, словно призывая его сдаться. Но это было бы ошибкой, и в этом Эмидиус был отчётливо уверен. – Почему я должен отдавать то, что я сам нашёл? Это неправильно!

– Аеолос, пожалуйста, успокойся! – Чьи-то ещё голоса ворвались на пустырь, молодая сущность успел заметить светлое и тёмное пятна, но рассмотреть не успел.

Бог по-волчьи зарычал, почти вплотную подступая к Эмидиусу, что инстинктивно отступил на шаг – воздух вокруг будто бы ощутимо, физически сгустился, сгустился настолько, что юноше показалось, что потухло солнце, и в наступившей гнетущей тьме был лишь Павший напротив и сотня искр вокруг, сотня глаз, впивающихся взглядом незримых наблюдателей, и Эмидиус ощутил себя не больше кролика супротив высящейся фигуры хищника. 

Ненависть захлебнулась животным ужасом.

Ему нужно бежать, мчаться, спрятаться, сделать всё что ему угодно, лишь бы скрыться от этих глаз, этого удушения, этого кошмара!

– Отдай то, что принадлежит мне, иначе я клянусь, ты пожалеешь, – зашипел Аеолос, его рычащий голос на грани с животным говором раздался в ушах юноши сотней эхо, и он вопреки всему вцепился в свою находку сильнее, как за последнюю надежду. Эмидиус уже думал самостоятельно разжать свои пальцы, чтобы прекратить эту пытку, но не успел. 

– Оставь их в покое, Аеолос.

Бог осёкся, резко оборачиваясь на голос; его уши встали дыбом, хвост агрессивно быстро замахал и кулаки сжались сильнее. Этот дух мертвечины сложно было не узнать.

Когда их взгляды разорвали контакт, юноша вспомнил, как дышать, и глаза его снова увидели лес, пустырь и синее небо. 

К ним вышли двое парней, заметно старше Эмидиуса – тот, что был лишь немногим ниже спутника, бесстрашно выступил вперёд, оттесняя и закрывая молодую сущность от Павшего собой, его алые глаза сверкали, и кудрявые волосы цвета тёмного пламени с одной-единственной светлой прядью вздымались от ветра, что трепал и его длинный кафтан, сотканный из глубокого синего неба и золотой вышивки.

– Что ты забыл на этой стороне Сада, отпрыск Второй? – прошипел Аеолос, пуша перья на крыльях и отступая лишь немного назад.

– Тебя это волновать не должно, – нагло прорычал незнакомец; его голос низкий и пробирающий до мурашек. – Как я уже сказал, оставь их в покое. То, что ты хранитель Белой короны не значит, что ты можешь делать всё, что вздумается.

– Sol lucet omnibus*, Аеолос. Не только для тебя, – строго заметил второй пришедший. В отличие от спутника, этот остановился дальше, где-то около Амэлтеи, был словно бы выше, но при этом в чертах его была яркая феминность; длинные волосы были светлыми, с одной-единственной темно-огненной прядью у лица. 

Аеолос злобно сверкнул глазами в его сторону, но лишь на мгновение – затем снова заглянул в лицо юноши перед ним с вызовом. 

– Come un mortale debitis…* – процедил бог, злобно махнув хвостом. Стиснув зубы он, впрочем, гордо вскинул голову, лишь напоследок пронзительно метнул взгляд в сторону Эмидиуса, а затем развернулся и удалился, даже не обратив внимания на попытку Энниуса дотронуться до его плеча. 

Незнакомец лишь немного дëрнул плечами от слов, брошенных Павшим, но в остальном они будто совсем его не тронули. 

– Вы в порядке? – тяжёлую тишину прервал мягкий, бархатистый голос незнакомца повыше; он заботливо положил руку на плечо Амэлтеи, и та лишь на мгновение глянула в его лицо, прежде чем прижаться и ткнуться в грудь носом. От него пахло костром, цветочной пылью и чем-то неприятным на самой грани уловимого. 

– Спасибо… – тихо проговорил Эмидиус, смотря во все глаза на своего спасителя, что развернулся к нему; на губах того уже играла улыбка, не нежная, как у его спутника, а скорее азартная.

– Не за что, малой. Кто-то должен был поставить этого выскочку на место, – он глянул на стрелы бегло, его глаза вспыхнули едва уловимо, а затем незнакомец протянул руку; жест странный, но веящий дружелюбием. – Меня зовут Лефтерис. А это Элеутэриус, мой старший брат. Мы с другой стороны Сада – из Асфоделя. 

___________________________________________

1. Misellus (лат.) – Жалкий

2. Sol lucet omnibus (лат.) – Солнце светит для всех, крылатая фраза

3. Come un mortale debitis (лат.) – Подобный смертному идиот