[1: ПРОРЫВ ПЛОТИНЫ]*

Сон Чжэ Юн сидел неподвижно в кожаном кресле кабинета штатного психолога и неподвижно смотрел прямо перед собой.

Психолог смотрела в ответ.

Они сидели так уже полчаса, уставившись друг на друга через комнату, отделанную приятными медово-золотистыми деревянными панелями, украшенную таким количеством растений, что свет, проходящий через окна, фильтровался сквозь их листья и становился зеленым. В первые десять минут психолог задавала ему вопросы вроде как вы себя чувствуете, хотите ли поговорить о том, что произошло и вы хорошо спите по ночам?

«Я чувствую себя нормально», — ответил Сон Чжэ. «Я не хочу об этом говорить. Мой режим сна нормальный».

Ответы были достаточно честными.

Тем не менее, психолог, казалось, не была ими особенно довольна.

И поэтому она спросила снова.

И снова.

Пока Сон Чжэ не перестал отвечать.

Повторять одно и то же было пустой тратой дыхания, пустой тратой времени. Доктор Рюсаки, казалось, считала так же, ибо темноглазая, пухленькая женщина-воробушек только поджала губы, скрестила ноги, положила блокнот на колено и задумчиво постучала ручкой по бумаге, глядя на него так, словно он был либо каким-то инопланетным видом либо особенно упрямым ребенком, которого она решила пересидеть.

Наконец она вздохнула, плечи слегка поникли. Она обмякла в своей кашемировой блузке.

— Детектив Юн, я не могу заставить вас говорить со мной. Но многим офицерам полиции Балтимора это пошло на пользу. Я знаю, вы новенький в нашем отделе, но вы попали в особенно жуткое дело. Такое, в котором молодых геев и бисексуалов убивали чудовищными способами. Учитывая, что вы попросились на это дело, потому что сами гей, не будет неразумным предположить, что дело оказало на вас психологическое и эмоциональное воздействие, независимо от вашего опыта. — Ее взгляд ощупывал его, словно она искала в нем трещину, куда можно было бы проникнуть поглубже. — Я не собираюсь отстранять вас от работы, если вы признаете минутную уязвимость.

— Тогда в чем смысл этого? Вы не пытаетесь определить, годен ли я к активной службе?

— Это обязательно после такого шокирующего дела. Мне нужно хотя бы увидеть вас. Я не увидела ничего, что могло бы потребовать вашего отстранения от активной службы. — Рюсаки перекатывала ручку взад-вперед между пальцев. — Это не значит, что я не беспокоюсь о вас как о человеке.

— Я сказал вам. Я в порядке.

— Правда?

Сон Чжэ вздохнул.

— Вы думаете, если спросите по-другому, я отвечу иначе?

Она слабо, довольно печально улыбнулась.

— Мне приходила в голову эта мысль. — Она покачала головой. — Ваша работа имеет свойство разъедать вашу человечность. Честно говоря, я беспокоюсь больше, когда люди в порядке, чем когда они не в порядке. Если вы безразличны к идее...

— Я не говорил, что я безразличен, — перебил Сон Чжэ. — Я сказал, что я в порядке.

— А. — Она тяжело выдохнула, постучала ручкой по нижней губе, затем засунула ее в гладкий блеск своих черных волос, собранных в аккуратный пучок и только начинающих серебриться. — Если у вас есть свои собственные методы совладания, это менее тревожно. Но я все равно навещу вас через неделю. А пока наше время вышло. Отбой, детектив Юн. — Она подарила ему улыбку.

Он не ответил на нее.

Он только встал, накинул пальто и направился к двери.

Но когда его рука легла на дверную ручку, она окликнула его:

— Детектив Юн?

Он остановился, оглянувшись через плечо. Она криво усмехнулась.

— Передайте своему напарнику, что у него осталось всего три дня, чтобы избегать меня, или на этот раз я отстраню его по-настоящему.

Сон Чжэ задумался. Затем кивнул.

— Как скажете, — сказал он, повернул ручку и сбежал из логова доктора Рюсаки.

Малкольм Халаджи сидел за своим столом, беспокойно перекатывая карандаш между пальцами. Он не хотел здесь находиться, развалившись в кресле и безучастно глядя на экран компьютера. Ему нужно было быть в другом месте. Расследовать новое дело.

И ждать напарника, который держал его на привязи. Если бы не Сон Чжэ, Малкольм уже полчаса как был бы за дверью.

Он ненавидел ждать.

Ждать кого-то другого он ненавидел еще больше.

Оперативный отдел убийств был почти пуст в это время утра. Они уже прошли утреннюю планерку, все разошлись по своим делам, за столами остались только несколько человек, занимающихся бумажной работой — и Сэйд, чей голос весело доносился из паучьего логова из кабелей, напевали на языке, которого Малкольм не мог разобрать. Каждый раз это был другой язык, и он действительно начинал задаваться вопросом, сколько же языков знали Сэйд. И зачем.

Не то чтобы он когда-нибудь получил ответ от этого жизнерадостного маленького монстра.

Дверь в коридор распахнулась. Сон Чжэ ворвался в комнату, как нож, весь состоящий из острых граней, с головы до пят закутанный в черное. Его черная рубашка на пуговицах наполовину выбилась из джинсов, рукава закатаны до середины предплечий, открывая золотистую кожу. Пара ненужных виниловых перчаток торчала из переднего кармана его джинсов, свисая на деним.

На следующий день после того, как они закрыли дело Парка, он пришел с пакетом, наполненным коробками стерильных виниловых хирургических перчаток. Не говоря ни слова, он без церемоний свалил их в ящик стола Малкольма, затем вскрыл одну коробку и наполнил свои карманы несколькими парами.

Малкольм тактично решил не говорить ни слова.

Если бы он сказал, Сон Чжэ мог бы из вредности вернуться к латексу, а Малкольму не нужна была полноценная крапивница только потому, что их руки случайно соприкоснулись.

Руки, или что-то еще.

Не то чтобы он думал о том поцелуе. Тот поцелуй ничего не значил. Ничего не чувствовалось.

Абсолютно ничего.

Сон Чжэ прошел между столами к столу Малкольма, черные глаза неотступно смотрели на него, красный как рана рот был сжат в тонкую раздраженную линию, растрепанная копна черных волос бросала тень на его взгляд.

— Полагаю, все прошло не очень хорошо, — сказал Малкольм, когда Сон Чжэ оказался в пределах слышимости.

Сон Чжэ сжал челюсть, остановившись рядом со столом Малкольма с военной точностью, засунув руки в карманы джинсов.

— Прошло.

— Что она сказала?

— Что у вас есть три дня, или вы отстранены.

Малкольм застонал и провел рукой по лицу, стукнувшись головой о спинку стула.

— …я схожу. Когда буду готов.

— Вы готовы?

— Нет. — Он вздохнул. — Но я спрашивал, что она сказала о вас.

— Она ничего не сказала обо мне.

Малкольм посмотрел на Сон Чжэ.

— …Рюсаки отстранит вас. Не узнавайте это на собственном горьком опыте, как я.

— С чего бы ей отстранять меня, если я посетил обязательную консультацию?

Потому что ты упрямый засранец, который никогда не прогнется настолько, чтобы признать, что, возможно, последнее дело было слишком тяжелым для нас.

Слишком тяжелым для кого угодно.

Но Малкольм постигал искусство молчания со стиснутыми зубами в общении с Сон Чжэ. И он скрипнул зубами на мгновение, позволяя себе эту слабость, эту секунду раздражения, прежде чем вздохнуть и подняться со стула, подхватив пиджак и перекинув его через руку.

— У нас дело. В центре города. Криминалисты прибыли раньше нас.

Он зашагал к двери. Сон Чжэ последовал за ним: парящий ворон за плечом, извечно рядом, как пророк несчастья.

— Вы кажетесь взволнованным, — мягко заметил Сон Чжэ.

— Ваш прием был долгим.

— А у вас накопилось прилично бумажной работы.

Малкольм зажал переносицу.

— Прекратите.

— Прекратить что?

С раздраженным звуком Малкольм остановился сразу за дверью, развернувшись в коридоре, чтобы сверкнуть глазами на Сон Чжэ.Спокойный, непоколебимый Сон Чжэ стоял в дверном проеме — высокий, невозмутимый, голова склонена набок в том любопытном, вопросительном жесте, который мог означать: «Я понятия не имею, о чем вы» или «Я не понимаю, почему вы такой эмоциональный, но нахожу это явление совершенно захватывающим».

— Я знаю, — прорычал Малкольм. — Теперь я сдаю свое дерьмо вам. Я знаю. Не надо тыкать меня носом в разницу в званиях.

— Я не осознавал, что делаю что-то подобное.

— Конечно, не осознавали.

Выражение лица Сон Чжэ не изменилось, но в его глазах что-то сверкнуло, нечитаемое и темное.

— Насколько я понимаю, мы с вами равны.

— Правда? — отрезал Малкольм и взял себя в руки.

Он не знал, что с ним сегодня не так. Почему он такой раздражительный. Всё действовало ему на нервы, особенно Сон Чжэ. Эта непоколебимая, ледяная невозмутимость и отстраненная элегантность с каждым днем всё сильнее пробирались ему под кожу.

Но это было терпимо, пока они просто разбирали старые накопившиеся дела по холодным следам, выявляя те, что еще имели потенциал, и знакомя Сон Чжэ с тем, что у них было в списке за последние шесть месяцев. Нудная работа, граничащая с канцелярской. То, с чем Малкольм мог справиться. Даже несмотря на то, что Сон Чжэ постоянно сидел на краю его стола, как черный стервятник, нависая над ним и принося с собой горячий запах дизеля, дымного мускуса и самой мужской сути. Постепенно пространство Малкольма начинало пахнуть больше Сон Чжэ, чем им самим.

Но конечно, он выбрал день, когда на их столе появилось новое дело, чтобы достичь точки кипения, когда одного лишь вида спокойно-невозмутимого взгляда Сон Чжэ было достаточно, чтобы довести Малкольма до рычания.

Существовало простое решение.

И Малкольм отвернулся, повернувшись к Сон Чжэ спиной, и направился к лестнице.

Дверь лестничной клетки с грохотом распахнулась, отозвавшись эхом. Малкольм побежал вниз, Сон Чжэ безмолвно следовал за ним, но все еще был там.

— Не хотите рассказать мне о деле, которым мы занимаемся?

— Все скажу в машине, — буркнул Малкольм. — Когда вернемся, подайте заявку на свой собственный стол. Если бы у вас был свой компьютер, у вас уже были бы предварительные данные.

— Но мне нравится ваш стол, — заметил Сон Чжэ.

— Конечно, нравится. — Малкольм попытался прикусить язык, но затем добавил себе под нос: — …мудак.

— Jot**, — парировал Сон Чжэ, не пропустив ни секунды.

Мрачно оглянувшись через плечо, Малкольм спустился с нижней ступеньки и толкнул дверь на парковку.

— Я теперь знаю, что это значит.

— Конечно, знаете. — И при всей его бесстрастной отстраненности нельзя было пропустить эту бесящую, совершенно невыносимую нотку веселья в голосе Сон Чжэ. — Потому что я сказал вам.

Малкольм ничего не сказал, только направился к своей машине.

Если так продолжится, на его столе появится еще одно дело об убийстве в течение двадцати четырех часов или меньше — и он не пожалеет об этом, не пожалеет.

*  When the levee breaks — это известное выражение, ставшее названием песни Led Zeppelin. Дамба, насыпь разрывается, когда вода прибывает слишком сильно. Метафора означает момент, когда сдерживаемое напряжение, эмоции или ситуация прорываются 

**jot (좆) – хуй (кор.)