[1: ПРОПОВЕДНИКИ ТЕНЕЙ]

Сон Чжэ Юн был обнажен, у него болела задница, и он, возможно, только что принял одно из худших решений в своей взрослой жизни.

А учитывая, что у него была долгая и богатая история очень плохих решений, это о многом говорило.

И всё же в данный момент он, казалось, не мог обращать на это внимания, когда был распростёрт в постели Малкольма Халаджи, уютно устроившись в изгибе его руки: головой на его плече, одной рукой обнимая эту широкую, крепко сбитую бочкообразную грудь, пока мягкие завитки волос на груди Малкольма щекотали его предплечье. Пот остывал на его коже, приклеивая его тело к телу Малкольма в неразрывном сплетении; жар и запах дикого, разгорячённого секса смешивались между ними ленивым облаком.

Он не был до конца уверен, как оказался здесь. Сегодня вечером, после успешного завершения дела Тиши Джонс, в его облегчении и пограничной эйфории ему просто нужно было выпустить пар своим обычным способом, но, не зная Балтимора, он вынужден был гуглить заведения, куда можно прийти на вечер открытого микрофона. И когда он увидел Малкольма в толпе, то чуть не спрятался за сцену от чистейшего смущения — его особые хобби и привычки, кажется, были не слишком понятны другим, особенно суровым полицейским, в чьей жизни нет места таким фривольным вещам. Тот тип офицера, которым он пытался быть день за днём; слишком холодный для таких выходок. Никто в Лос-Анджелесе, кроме его родителей и младшей сестры, не знал о его увлечениях.

Но затем Малкольм улыбнулся — тепло и принимающе. Что-то внутри Сон Чжэ Юна сжалось, туго и цепко, крепко схватив его. А когда Малкольм смотрел на него с таким завороженным вниманием; так, будто он был самой красивой вещью, которую Малкольм когда-либо видел...

Всё, что он подавлял, игнорировал и упрямо отрицал, лопнуло внутри него, как мыльный пузырь.

Даже если он знал, что влюбиться в Малкольма Халаджи было худшим, что он мог сделать.

Он задержался взглядом на широкой плоскости мышц, простиравшейся перед ним, рассеянно водя кончиками пальцев по рёбрам Малкольма. Если честно, он был слегка обеспокоен — тот всё ещё восстанавливался после трещины в ребре, и напряжённая активность была неразумна. Малкольм, нависающий над ним, всё его тело блестит от пота; мощные мышцы перекатываются и пульсируют под загорелой кожей, когда он вкладывает всю свою силу в то, чтобы погружаться всё глубже и глубже в напряжённую, ноющую плоть Сон Чжэ Юна, наполняя его, пока он не чувствует Малкольма повсюду, ласкающего, скользящего внутри него...

Это, по его мнению, вполне можно было считать «напряжённой активностью».

Малкольм задержал дыхание, когда пальцы Сон Чжэ Юна скользнули к твердым кубикам его пресса. Он хрипло, запаленно рассмеялся.

Малкольм резко втянул воздух, когда кончики пальцев Сон Джэ скользнули к рельефным мышцам его живота. Он хрипло, сбивчиво рассмеялся.

— А-а… щекотно. Я всё ещё слишком чувствителен…

Однако смех перешёл в приглушённый стон, когда пальцы Сон Чжэ двинулись ниже, следуя вдоль узкой дорожки волос к расстёгнутому поясу брюк Малкольма. Тот слегка приподнял бёдра и со свистом выдохнул сквозь зубы.

— А… Значит, тебе стало любопытно? — сказал он.

— Кто-то держал меня так, что я не мог до него дотронуться.

— Не думаю, что ты сильно возражал, — ответил Малкольм с ленивой усмешкой — и именно за это Сон Чжэ Юн впился ногтями в чувствительный склон мышцы чуть выше члена Малкольма. Малкольм дёрнулся, откинув голову с рычанием. 

— Н-н-н...! — Через несколько запыхавшихся секунд он затих, бросив на Сон Чжэ Юна прищуренный взгляд, его глаза всё ещё были расширены, темны и дымчаты: сине-стальные искры в слабом свете, проникающем через окна. — Если продолжишь в том же духе, тебя снова прижмут.

Сон Чжэ Юн приподнял бровь, оставив пальцы прямо там, где они были.

— Это должно быть угрозой?

— Скорее обещанием. — Взгляд Малкольма скользнул вниз, по горлу и плечам Сон Чжэ Юна... и везде, где останавливались эти горячие глаза, кожа горела, как от капель горячего воска, а каждый укус, которым Малкольм покрыл его синяками, казалось, вспыхивал. 

Малкольм проговорил низко, с тёмным удовлетворением: 

— Я ещё не закончил оставлять на тебе метки.

— Ты должен был предупредить, что ты кусачий. Будь осторожен. — Сон Чжэ Юн вытащил руку из брюк Малкольма и запутал пальцы в его бороде, потянув его ближе. — Я тоже кусаюсь.

Малкольм медленно улыбнулся, перекатываясь, чтобы обхватить Сон Чжэ Юна тяжёлой рукой за талию, притягивая его к себе.

— Боже, я на это надеюсь, — прогудел он и провёл губами по губам Сон Чжэ Юна.

Сон Чжэ Юн позволил себе утонуть в этом поцелуе. Позволил ему привязать его к земле своей мягкостью, своей тишиной, ничем не похожей на ту сырую похоть, состоящую из хватающих рук и кусающих зубов, которая занесла его в эту постель. Он не делал такого... и сладость этого поцелуя успокоила чувство, будто его основание разрушили, а защитные внешние стены смело землетрясение по имени Малкольм Халаджи.

Почему это должен был быть ты?

Он прижал ладонь к груди Малкольма и слегка приоткрыл губы, отвечая на поцелуй. Их дыхание смешивалось; во рту ещё оставался знакомый вкус недавней близости. Это ощущение постепенно растворялось в нём, смягчая тонкую, почти привычную волну самоосуждения, которая неизменно накатывала после таких моментов.

Будто он каким-то образом предал свои собственные убеждения, оказавшись достаточно слабым, чтобы поддаться этому редкому и всё же неотразимому влечению.

Но рядом с Малкольмом это чувство отступало, как и память о его причинах. Они вновь и вновь тянулись друг к другу в долгих, неспешных поцелуях, и в эти растянутые мгновения Сон Чжэ Юн был способен думать лишь об одном — об одурманивающем, почти пьянящем ощущении того, что его желает человек, который выворачивал его душу наизнанку.

Он тихо выдохнул, открывая глаза, когда их губы разомкнулись. Малкольм держал его так близко: его пронзительные глаза заполняли его зрение, затягивая в себя. Малкольм улыбнулся — почти слишком сладко для этого небритого лица, слишком по-мальчишески для этой седеющей гривы, рассыпанной повсюду, слишком захватывающе для человека, который пытался притворяться таким циничным.

— Ты в порядке? — спросил Малкольм. — Не слишком больно?

Сон Чжэ Юн опустил голову.

— ...довольно больно.

Малкольм усмехнулся; его пальцы вырисовывали медленные, успокаивающие круги на бедре Сон Чжэ Юна, шершавая ладонь была такой тёплой.

— Я бы никогда не догадался, что ты снизу.

— Я тот, кем хочу быть в данный момент. — Сон Чжэ Юн украдкой взглянул на Малкольма; он не мог смотреть на него слишком долго сейчас, когда его сердце, казалось, не хотело возвращаться на своё место в груди. — Что бы ты делал, если бы я не был таким гибким?

— Стал бы немного гибче сам. — Желание горячо вспыхнуло в глазах Малкольма, его усмешка стала откровенно порочной. — Это случается не часто, но... ты мог бы меня уговорить.

О.

Едва Малкольм сказал это, как Сон Чжэ Юн уже увидел: Малкольм под ним, это широкое, мощное тело напряжено, каждый мускул выступает толстыми блоками, пальцы Малкольма впиваются в простыни, зубы сжаты в рычании: лицом вниз, волосы рассыпаны, бёдра широко раздвинуты, обветренная кожа блестит от пота, когда он приподнимается, чтобы встретить каждый толчок Сон Чжэ Юна, этот дикий зверь, едва сдерживающий себя, и…

И у Сон Чжэ Юна не было права обвинять Малкольма в похотливости. Не сейчас.

Не тогда, когда одна мысль о том, что Малкольм отдаёт ему своё тело таким образом, заставляла его кровь раскаляться настолько, будто она могла прожечь его кожу насквозь.

Он снова опустил голову, отводя взгляд от этих наблюдательных глаз, которые, казалось, уже всё знали, сверкая весельем.

— Понятно, — слабо сказал он.

Ещё один смешок прокатился между ними.

— Понятно. — Затем шершавые костяшки коснулись его щеки, нежные пальцы убрали несколько прядей его волос, легко скользнули по изгибу его уха. — Итак. Мы это сделали.

— Сделали, — согласился Сон Чжэ Юн и осторожно прильнул к этому прикосновению.

Малкольм вознаградил его тем, что запустил пальцы в его волосы, поглаживая, обхватывая затылок с нежностью в каждом прикосновении, и если Сон Чжэ Юн не будет осторожен, он может начать жаждать этого.

— Тебя беспокоит, что мы это сделали? — осторожно спросил Малкольм.

Сон Чжэ Юн резко вдохнул, взгляд метнулся обратно к Малкольму. Но старый волк смотрел на него с тихой нежностью; Сон Чжэ Юн искал в его глазах осуждения, ожидания, отвержения, напряжения — но не находил ничего.

Только тепло и тихое любопытство.

— Нет, — признал он через мгновение, затем слегка улыбнулся. — Тебя беспокоит, что ты наконец знаешь моё имя?

Малкольм покачал головой с коротким, немного испуганным смехом.

— Нисколько. Но это подводит нас к вопросу: что же мы только что сделали, не так ли?

— Если тебе будет удобнее притворяться завтра, что этого никогда не было...

— Нет, — ответил Малкольм так быстро, что чуть не споткнулся о слово, качая головой и стирая любую мысль Сон Чжэ Юна о том, что он отнесётся к этому как к очередной интрижке. — Нет, никогда. Зная, как это для тебя... я бы не просил этого, если бы это... если бы я... — Он прерывисто вздохнул, и Сон Чжэ Юн понял...

Что Малкольм нервничает.

Даже с этими уверенными, нежными пальцами, перебирающими его волосы, с этим небритым и стоическим фасадом, который Малкольм так старался поддерживать...

Прямо сейчас, здесь, с Сон Чжэ Юном, запутавшись в телах и чувствах друг друга, столь же запутанных в сердце Сон Чжэ Юна...

Малкольм нервничал.

— Я не хочу, чтобы это ничего не значило, — тихо закончил Малкольм хрипло и проникновенно.

Он говорил правду.

И Сон Чжэ Юн не знал, что с этим делать.

Малкольм был его напарником. Его подчинённым. Старше его на десять лет. 

Бесячий. Невыносимый. Раздражающий. Упрямый. Упёртый, как баран. Негибкий в своих привычках. Совершенно распущенный в отношении правил их работы. Надменный. Сквернослов. Временами совершенно по-детски ребячливый. Совершенно неразборчивый в своих постельных похождениях... но также добрый. Сочувствующий. Харизматичный. Умный. Интуитивный. Глубоко благородный, хотя и по своему собственному кодексу. Храбрый. Гордый. Преданный. Верный. По-своему нежный, странно и незаметно.

И единственный, кто потратил время на то, чтобы попытаться узнать, кто такой Сон Чжэ Юн, и не просто принял ответы, а попытался найти для него место. И это было так ново и странно, что Сон Чжэ Юн не знал, как с этим справиться или что на это сказать.

— Я тебе действительно нравлюсь, — рискнул он, и Малкольм улыбнулся. Вокруг глаз собрались в морщинки.

— Да. Да, нравишься.

— Почему?

— Если я попытаюсь перечислить причины, ты ударишь меня раньше, чем я дойду до третьей.

— Не ударю.

— И покраснеешь.

Сон Чжэ Юн нахмурился, по щекам разлилось раздражённое тепло.

— Я не краснею.

— Продолжай в это верить. — Низкий смех Малкольма затих, перейдя в вздох. Его ласкающая рука скользнула вниз, играя на затылке Сон Чжэ Юна и посылая маленькие сладкие мурашки по позвоночнику. — Я не могу объяснить это легко или в нескольких словах. Но то, что мы не знаем, как объяснить гравитацию, не значит, что она не существует.

— Значит, это гравитация.

— Ты чувствуешь это?

— …возможно, чувствую, — признал Сон Чжэ Юн… и эти три простых слова звучали почти как приговор, но он не мог их забрать.

Да и не хотел.

— «Возможно» — хорошее место для начала, — сказал Малкольм. — Некоторые люди начинают с мелочей и постепенно приходят к гравитации. Некоторые начинают с гравитации и двигаются назад.

— К мелочам?

— Да. — Пальцы Малкольма крепче сжали его затылок, надавливая достаточно, чтобы пригласить Сон Чжэ Юна приблизиться. И когда Сон Чжэ Юн подчинился, придвигаясь к лучистому теплу старого волка, Малкольм поцеловал его в щеку — тёплые губы, колючая щетина и маленькие трепетные скачки его сердца. — Так скажи мне одну мелочь, с которой мы можем начать.

Сон Чжэ Юн заворчал. Надоедливый старик, заставляющий его дыхание застревать в горле, а грудь сжиматься. Бормоча себе под нос, он снова устроился в изгибе тела Малкольма, прижимаясь к его боку и занимая его плечо в качестве подушки.

— Например? — спросил он.

— Что тебя раздражает.

— Кроме твоего каждодневного присутствия?

— Ой. — Беззвучный смех Малкольма сотряс их обоих. — Ты так сильно меня ненавидишь, да?

— Я чувствую что-то похожее с определённой интенсивностью.

Ещё один смех, затем Малкольм перешёл в насмешливый вздох.

— Скажи мне эту мелочь. — Затем тёплое дыхание шевельнуло волосы Сон Чжэ Юна, когда Малкольм прижался к нему. — Всего одну.

Сон Чжэ Юн задумался на несколько мгновений, отмеряя свои мысли в такт биению сердца Малкольма о его щеку, затем сказал:

— Звуки поцелуев по телевизору.

Малкольм фыркнул.

— Что?

— Я их ненавижу, — твёрдо сказал Сон Чжэ Юн и сморщил нос. — Они постоянно чмокают и причмокивают. Это очень неприятно, и я лучше выключу телевизор, чем буду это смотреть.

— Так как должны звучать настоящие поцелуи?

Сон Чжэ Юн откинул голову, поймав этот озорной взгляд, устремлённый на него.

— Ты просишь демонстрацию?

— Однозначно.

Конечно, это был его ответ. Конечно. Сон Чжэ Юн приподнялся на одной руке, глядя на Малкольма сверху вниз. В темноте, с растрёпанными волосами и головой, откинутой на подушку, Малкольм выглядел удивительно безмятежным. В нём ощущалась какая-то древняя, не поддающаяся объяснению притягательность, будившая отклик в самой глубине души Сон Чжэ Юна. Он не стал сопротивляться этому чувству и позволил ему увлечь себя вниз, пока их губы вновь не встретились.

Его собственный рот был таким саднящим, таким чувствительным от глубоких, собственнических поцелуев и покусываний, что даже самое лёгкое прикосновение отдавалось в нём маленькими острыми взрывами ощущений. Он наслаждался каждым из них, дразня Малкольма мягкими, ленивыми поцелуями, едва касаясь и отстраняясь, когда Малкольм пытался приблизиться к нему, пока тот не зарычал, сжимая пальцы в волосах Сон Чжэ Юна. Сон Чжэ Юн улыбнулся про себя… и позволил их ртам сомкнуться, глубокими, томными движениями проникая в Малкольма, переплетая их языки и пробуя его на вкус, пока их губы не стали такими влажными и горячими, что каждый раз, размыкаясь и смыкаясь снова, они издавали тишайшие влажные звуки, сладко намекающие на что-то большее.

И когда Сон Чжэ Юн отстранился, он провёл кончиками пальцев по щеке Малкольма, следуя по краю его бороды, чтобы легко коснуться его рта.

— Так, — прошептал он, — должен звучать поцелуй.

— Приму к сведению, — хрипловато ответил Малкольм, приоткрывая затуманенные глаза. — И что же ты смотришь, если именно там целуются с такими чавкающими звуками?

— Фильмы ужасов.

— В хоррорах так много целуются?

— Постоянно, — пробормотал Сон Чжэ Юн. — Обычно именно так можно понять, кто умрёт первым.

— И что ты смотрел последним?

— «Призраки дома на холме». На Netflix. — Сон Чжэ Юн поморщился. — Было ужасно. Не рекомендую. А тебе нравятся ужасы?

— Я не против, — медленно сказал Малкольм после долгой паузы. — Я могу посмотреть их с тобой. Например… если ты хочешь сходить в кино. На свидание.

Сон Чжэ Юн замер.

— Ты серьёзно?

— Да. У меня есть… — Грудь Малкольма вздымалась от медленного, глубокого вдоха, но в его голосе не было ни колебаний, ни сомнений, когда он сказал: — У меня есть чувства к тебе, Сон Чжэ Юн. Я не уверен, какие именно. Это сложно и ново, и оно как-то подкралось ко мне, застав врасплох, заставив обратить на это внимание, но… это есть. — Ищущие синие глаза поймали его и удержали, задавая ему сотни вопросов. — И… я хотел бы разобраться в них, если ты думаешь, что тоже можешь что-то ко мне чувствовать.

Слишком прямо. Малкольм всегда должен быть таким раздражающе прямым, что у Сон Чжэ Юна перехватывало дыхание и сердце начинало спотыкаться.

И всё же он вспомнил Габриэль Леон-Халаджи, напомнившую ему, что, каким бы прямым ни был Малкольм, часто это было косвенным способом уйти от своих истинных мыслей и чувств.

И Сон Чжэ Юн задался вопросом, от чего он уклоняется сейчас.

Возможно, причиной было то самое яркое, всепоглощающее чувство, которому Сон Чжэ Юн упорно отказывался давать имя, на которое отказывался смотреть прямо. Точно так же он избегал встречаться взглядом с Малкольмом в моменты, когда всё становилось слишком сильным, слишком пронзительным, когда ему казалось, что его видят насквозь. Он опустил взгляд на грудь Малкольма и пробормотал:

— …если бы я не чувствовал, меня бы здесь не было.

— Тогда, может быть… напарники днём, свидания ночью? — И прежде чем Сон Чжэ Юн успел открыть рот, Малкольм приложил один массивный палец к его губам, заставляя замолчать. — Не надо. Не смей указывать на то, что иногда нам приходится работать ночью. Я знаю тебя.

Сон Чжэ Юн прищурился.

И тут же укусил кончик пальца Малкольма.

Малкольм взвизгнул, отдёрнув руку и встряхнув её со взрывом смеха.

— Ай! Это ещё за что?

— Ты знаешь за что. — Фыркнув, Сон Чжэ Юн снова устроился… но прикусил язык. Он не мог избежать всей тяжести того, о чём просил его Малкольм, и его первый инстинкт был сказать «нет». Пока Сила преследует его… если Сон Чжэ Юн вступит в отношения с Малкольмом, это может иметь нежелательные последствия. Потому что Сон Чжэ Юн не знал, сможет ли он защитить Малкольма.

Но он не знал, сможет ли сопротивляться ему.

Или как он сможет выдерживать каждый новый день, будучи лишь напарником Малкольма и ничем больше, с этой пьянящей нитью эмоций между ними, которая с каждым разом закручивалась всё туже, пока не становилась невыносимой.

Неужели Сила не способен повторить трагедии прошлого… или всё же способен? Сон Чжэ Юн стал старше, внимательнее, он лучше понимает, как действуют игры Силы. И всё же до сих пор он не позволял себе поддаться — ни письмам на местах преступлений, ни музыкальной шкатулке, ни этому невысказанному обещанию, постоянно висящему в воздухе: рано или поздно Сила попытается сломать его.

Только его.

Ему просто нужно быть достаточно сильным, чтобы защитить Малкольма.

И он мог. Он больше не тот мальчик, каким когда-то был — одиноким, злым и ведомым. Он вырвался от Силы по своей собственной воле, и эта воля поддерживала его до сих пор. Желание заполучить Малкольма не сделает эту волю слабой.

Это лишь даст Сон Чжэ Юну больше причин бороться, чтобы оставаться сильным.

И всё же… захотел ли бы Малкольм его по-настоящему, если бы действительно знал Сон Чжэ Юна?

Чёрт.

Чёрт.

Лучше выяснить это сейчас, пока никто из них ещё не успел возложить на это надежды.

Он тяжело вздохнул, закрывая глаза, затем заставил себя отстраниться от Малкольма, уперевшись руками в грудь старого волка.

— В некотором смысле ты знаешь меня, — осторожно сказал он. — В других — ты совсем меня не знаешь.

Брови Малкольма нахмурились, руки опустились, недоумение показалось на его лице.

— Разве не в этом суть?

— Возможно. — Сердце Сон Чжэ Юна сжалось, когда он посмотрел на Малкольма. — Если ты серьёзен, тебе следует кое-что обо мне знать.

И прежде чем он успел передумать, прежде чем успел усомниться в себе, прежде чем успел сказать себе солгать и похоронить эту часть себя, будто её не существует, будто он может скрыть это от Малкольма навсегда… он высвободился из рук Малкольма, из его постели и поднялся на ноги. Его штаны оказались на другом конце квартиры, свисая со спинки дивана, и он прошлёпал по прохладным половицам, чтобы достать из заднего кармана бумажник.

В одном из отделений был спрятан маленький медальон размером с монету — в синих, чёрных и золотых тонах. С одной стороны в нём был бриллиант, с другой — простая гравировка «XV», расположенная прямо над камнем.

С сердцем, сжимающимся где-то в горле, и сбившимся дыханием он вернулся к кровати. Малкольм смотрел на него с пристальным, почти изучающим интересом, когда Сон Чжэ Юн опустился на край матраса и просто передал ему медальон.

И уже готовился к отвращению, осуждению, отстранению — к внезапной холодности, лёгким, ничего не значащим улыбкам и объяснениям, почему это, возможно, было лишь случайностью и не должно ничего менять, после чего между ними снова вырастет привычная дистанция.

Малкольм медленно взял медальон; Сон Чжэ Юн увидел тот момент, когда в его глазах вспыхнуло узнавание, и всё же Малкольм мягко спросил:

— …что это…?

— Мой медальон за пятнадцать лет. — Он не знал, как ему удаётся сохранять голос ровным, спокойным, когда внутри он дрожит. — Мой спонсор вручил его мне, когда я был в Лос-Анджелесе.

Задумчиво нахмурившись, Малкольм повертел медальон в пальцах, не сводя с него взгляда и не глядя на Сон Чжэ Юна.

— От чего?

Чёрт. Чёрт, это уже больно — осторожная нейтральность ответов Малкольма. Сон Чжэ Юн отвернулся, уставившись в окно, на иней, начинающий собираться на стекле, превращающий свет уличных фонарей в призмы.

Когда, чёрт возьми, он начал так сильно заботиться о принятии старого волка?

— Героин, — глухо ответил он. Ему было ненавистно даже произносить это слово вслух, вспоминать ощущение этого в теле — будто он плывёт в море жидкого льда. — Я начал, когда мне было шестнадцать. Сначала это было давление сверстников, желание принадлежать… — Он напряжённо пожал плечами. — Это переросло в нечто худшее.

— Поэтому ты не пьёшь.

— Да. И поэтому я избегаю большинства стимуляторов.

— Например, кофеина.

— Верно. К тому же кофе отвратителен на вкус. — Сон Чжэ Юн опустил глаза, опершись локтями на бёдра и сцепив руки. Как горько и забавно — сидеть голым в квартире Малкольма, обнажая при этом свою душу. — Ты работал в отделе по борьбе с наркотиками. Ты знаешь не хуже меня… некоторые личности склонны к зависимости. Я вижу это в себе. Я знаю это о себе. Если я неосторожен, я могу стать зависимым от веществ, привычек… людей.

Очарование бледных глаз — одного зелёного, одного голубого, — смотрящих на него с такой тихой собственнической нежностью, когда тонкие руки удерживают его, вводят иглу, слитный вздох вместе с ним, когда он поднимается из своего тела в небо…

— Так что, — мрачно закончил он, — я пытаюсь практиковать дисциплину и умеренность.

Движение на периферии зрения. Медальон лег рядом с его бедром, уложенный с почти благоговейной осторожностью, его золотые края поблёскивали в тусклом освещении.

— Так ты бросил? Дисциплина и умеренность?

— Нет. Я бросил, потому что кто-то понял, что мне нужна помощь, даже когда я отрицал это.

Малкольм ничего не сказал. Ничего, и Сон Чжэ Юн не мог заставить себя взглянуть на него, попытаться осмыслить то, что он найдёт в этих сине-стальных глазах и справится ли с этим вообще. Но тишина просила его заполнить её; пройти этот путь до конца. Если он собирался вскрыть себе вену, он мог бы истечь кровью до конца, пока его сердце не высохнет.

Сухими — как и его горящие глаза, всё ещё горячие и щиплющие. И всё же он отказывался пролить ещё одну слезу по жизни, которую сумел отвоевать.

— Мне было восемнадцать, когда одна из моих школьных учительниц заметила признаки, — сказал он. Его собственный голос звучал бесцветно, отстранённо, отделяя себя от этого, пока это не стало принадлежать кому-то другому. — Она была бывшим поведенческим аналитиком ФБР. Мисс Фэн. — Он всё ещё помнил, как стоял рядом с ней на пляже в Лос-Анджелесе, и одно её присутствие удерживало его на земле, когда он уже чувствовал, как его колёса пробуксовывают, потому что Малкольм перевернул его мир. — Она уволилась. Не могла выносить бесконечную череду смерти, боли, человеческого отчаяния, извращений… хотя она часто говорила, что учить злых, охваченных гормонами старшеклассников почти так же тяжело. Но она сказала, что не может позволить мне ускользнуть, когда у неё действительно есть шанс что-то сделать и спасти меня.

Малкольм лежал у него за спиной так тихо, будто его там и не было, — но Сон Чжэ Юн всё равно чувствовал его присутствие: он слушал, переваривал. Это тепло, к которому так легко было бы потянуться за утешением, но он не позволял себе даже этого.

Он должен держать себя в руках и здесь тоже — хотя бы ради того, чтобы потом не было так больно, когда его оттолкнут.

— Мои родители до сих пор не знают, что тем летом, когда я якобы был в специальном лагере для особо одарённых учеников… я был в реабилитационном центре, — продолжил он. — Фэн связала меня с социальным работником, который помог мне найти программы, где я мог наверстать упущенные кредиты, необходимые для поступления в университет. Она заставила меня ходить на собрания Анонимных Наркоманов и настояла, чтобы я доверился спонсору. Большую часть университета я провёл, борясь с ломкой, уставившись в учебники по криминальной психологии. — Он слабо, безрадостно улыбнулся и разжал пальцы, чтобы поднять медальон, позволяя его знакомому весу удерживать его на земле, пока он перекатывал его по пальцам, глядя на его блеск. — Она даже подтолкнула меня к тому, чтобы я пошёл в ФБР. Она сказала, что мне лучше использовать свой интеллект и весь этот гнев, чтобы поддерживать закон, а не искать способы обойти его. Что я могу…

Чёрт. Его горло сжалось, перехватило, и он не будет, не поддастся этому, не потеряет самообладание перед Малкольмом, будто ему стыдно за то, через что он прошёл. Он контролирует это; это не контролирует его. Он сделал несколько быстрых, поверхностных вдохов, пока это густое чувство в горле не ослабло и глаза больше не казались готовыми наполниться слезами от малейшего повода.

— Что я могу действительно изменить что-то к лучшему, — закончил он более ровно. — Она даже использовала свои старые связи, чтобы мои запечатанные подростковые записи не имели такого веса при приёме на работу, учитывая, что я сбился со счёту, сколько раз меня арестовывали за нарушение общественного порядка. — Он остановил перекатывание медальона по костяшкам, поймав его в ладонь и крепко сжав, костяшки побелели. — Прошло пятнадцать лет… но то, что я сделал с собой тогда, изменило меня навсегда, Малкольм. И я солгу, если скажу, что не живу с этой тягой каждый день, и это неотъемлемая часть меня.

Позади него матрас прогнулся, зашелестели простыни, когда Малкольм пошевелился.

— И поэтому ты закрываешься от всех, так? — тихо спросил Малкольм. — Потому что если ты ослабишь дисциплину в чём-то одном… ты можешь потерять контроль над этой тягой.

— Да. — Сон Чжэ Юн стеклянным взглядом уставился в другой конец квартиры, не видя его по-настоящему. — Именно так.

Он почувствовал, как вес Малкольма снова двинулся, меняя гравитацию кровати, и просто ждал, когда тот встанет, откроет дверь, скажет ему убираться. Это было бы не в первый раз. Всего лишь одна из многих причин, по которым он перестал встречаться. Слишком многие считали, что не бывает бывших наркоманов, и в тот момент, когда они повернутся к нему спиной, он украдёт их ценности и продаст их ради следующей дозы.

Но вместо этого тёплая масса прижалась к его спине, окутывая его, защищая. Руки Малкольма обвились вокруг него так крепко, будто он чувствовал, насколько сырым и обнажённым чувствовал себя Сон Чжэ Юн без своей защиты, и решил стать для него защитной стеной, чтобы укрыть все его уязвимые места. Дыхание Сон Чжэ Юна перехватило, грудь сжалась, и он замер в совершенной неподвижности, парализованный замешательством, когда Малкольм прошептал его имя — с хриплой, сырой болью.

— Сон Чжэ Юн.

Сон Чжэ Юн осторожно поднял руку, чтобы коснуться кончиками пальцев предплечья Малкольма. Он не смел надеяться, и всё же…

— А?

— Если ты думал, что я отвергну эту часть тебя… — Хватка Малкольма стала крепче, и он прижался лбом к затылку Сон Чжэ Юна. Тёплое дыхание и спутанные волосы скользили по его коже, вниз по позвоночнику. — Нет. Я не отвергну. У меня может не быть опыта, чтобы понять… но если ты почувствуешь, что срываешься, если тебе нужно за что-то ухватиться… — Он издал хриплый, сдавленный звук в горле, и Сон Чжэ Юн едва сдержался, чтобы не повторить его. — Держись за меня. Всё в порядке.

Сон Чжэ Юн замер, дрожа. Губы дрогнули, словно пытаясь изогнуться в улыбку, которой он не позволил бы превратиться в всхлип. И всё же в нём нарастало такое напряжение, будто тело само пыталось вытолкнуть наружу жгучие слёзы.

 Он сглотнул, сжимая руку на предплечье Малкольма.

— Малкольм…

— Я твой напарник, — горячо прошептал Малкольм. — Я хочу быть для тебя чем-то большим, но… — он прижал Сон Чжэ Юна так крепко, словно мог удержать его на месте, не дать сорваться в ту темноту, что всегда ждала на дне его сознания. — Я твой напарник. Я не дам тебе упасть.

Гребаный… упрямый, слишком благородный человек. Сон Чжэ Юн не понимал, как в Малкольме помещается такая чистая, обнажённая глубина чувств — в то время как попытка удержать всё внутри самого Сон Чжэ Юна каждый день грозила раздавить его.

 Он не мог этого вынести. Он не мог держать это внутри, поэтому сделал единственное, что мог:

Он вернул это обратно.

— Малкольм, — выдохнул он, поворачиваясь в руках старого волка, обвивая руками его шею и целуя.