[1: НЕ БЫТЬ ВМЕСТЕ]

Анджули Сарате-и-Саласар не могла припомнить, когда в последний раз спала до рассвета.

Рассвет — это бледный свет, разливающийся по ее кабинету и окрашивающий разбросанные стопки документов в янтарные тона, золотящий влажные края свежих чернильных штрихов. Рассвет — это вспышка света над гаванью, звездные взрывы на капотах машин в пробках, уже достигающих критической точки. Рассвет — это мягкий прожектор на ужасных вещах, омывающий расползающиеся лужи крови мерцающими оттенками и отражающийся в пустых глазах мертвых. Для большинства рассвет был началом их дня.

Для Анджули рассвет был просто сменой состояния — одной из многих отметок, отсчитывающих одну бесконечность, где нет реальной разницы между тьмой и светом.

Она наблюдала за ползущим утром через высокие эркерные окна своего таунхауса. Солнце поднималось скользящим диском странного мерцающе-розового цвета на фоне неба, исчерченного золотыми и серыми полосами. Сквозь ресницы цвета были фрагментами в калейдоскопе, размытыми в мозаику, разделенную черными линиями. Пока она не открывала глаза полностью, она могла притворяться нормальной, притворяться, что считает свою жизнь в часах и днях, а не в папках с делами и мертвых телах.

И пока она не открывала глаза, она могла притворяться спящей и не замечать теплый комок, устроившийся у ее ног.

Но пришлось оставить эту игру, когда в кармане завибрировал телефон — почти беззвучное напоминание о делах, ждущих ее. Еще один вызов диспетчера. Еще одно тело.

Ее встреча с Крисом Ромео и допрос свидетеля, который может стать всем, что нужно, чтобы не просто упрятать Эдмунда Бишопа, но, возможно, распутать мертвую хватку его нанимателей на улицах Балтимора.

— Долго притворяться спящей не получится, — сказала Аня с ноткой усталого веселья, и Анджули не смогла сдержать смешок.

— ¡Coño*! — пробормотала она себе под нос и перевернулась на спину. Тонкое вязаное покрывало сбилось и скользнуло вокруг нее. Она оперлась головой на подлокотник дивана. — Как давно ты знаешь?

— Практически с тех пор, как ты проснулась. — Аня сидела на дальнем конце дивана, свернувшись калачиком лицом к Анджули, обхватив колени руками и положив подбородок на колени. Бледно-голубые глаза смотрели на Анджули поверх коленных чашечек. Ее яркие волосы тоже были похожи на рассвет — огонь и киноварь, — и Анджули осознала, что это еще одна вещь, на которую она перестала смотреть. Аня сморщила нос. — Я знаю тебя слишком долго. Ты притворяешься спящей, как ребенок в сочельник.

— То есть никак.

— Примерно. — Аня задержала на ней долгий, задумчивый взгляд, который спрашивал: «Зачем ты вообще пыталась притворяться? Ты избегаешь меня?» Но она никогда не спросила бы об этом прямо. Такой была Аня — вся мягкость и невысказанное, эмоции, которые она носила на рукаве, но никогда не произносила вслух. И ее голос был осторожным и легким. Она обходила слова так, будто они были выложены битым стеклом, когда сказала: — Тебе не обязательно было спать на диване.

Анджули приподнялась на локтях.

— Я вернулась поздно. Не хотела тебя будить.

— Ты всегда возвращаешься поздно. — Аня мечтательно улыбнулась. — Я не против, если меня будят. Это мой единственный шанс тебя увидеть.

— Аня...

Закрыв глаза, Анджули снова откинулась на диван, накрыв лицо рукой. У нее не было на это сил прямо сейчас. На эти ищущие, полные надежды вопросы, на эту многозначительную паузу, которая ждала, когда Анджули заполнит пробелы так, как от нее ожидали — вопрос и ответ, у которого был только один вариант, и это был не тот, что давала Анджули. Это была та часть, где она должна была говорить успокаивающие вещи, извиняющиеся вещи, вещи, которые стирали бы ту, кем была Анджули, вещи, которые заставили бы Аню чувствовать себя признанной, желанной и любимой. Но она просто... она просто...

Не могла.

Особенно не сейчас.

Не после того, как Аня сказала ту единственную вещь, которую Анджули просила ее никогда не говорить, и оставила это висеть в воздухе между ними на несколько дней, будто Анджули когда-нибудь ответит тем же.

— Мне нужно идти, — сказала она, выпутываясь из одеяла и поднимаясь с дивана. — Я беру показания у ключевого свидетеля, и я не могу опоздать.

Аня молчала, пока Анджули засовывала ноги в туфли и натягивала пальто. Переоденется в участке — половина ее гардероба уже была в высоком шкафу в углу, свежая из химчистки, а душ она примет в раздевалке. Было время, когда она проводила дома больше времени, но уже не помнила, когда начала задерживаться чуть дольше, вместо того чтобы взять это дело или то утверждение заявок домой и работать над ними под китайскую еду на вынос, пока Аня переключала каналы, а они дразнили друг друга за то, что никогда не хотят смотреть одно и то же одновременно.

Она не помнила, когда несколько лишних минут превратились в несколько лишних часов, и она начала вешать вещи из химчистки в своем кабинете, а не в шкафу.

Анджули поправила воротник, положила руку на дверь и замерла, когда Аня прошептала:

— Ты даже не останешься, чтобы поговорить со мной об этом, да?

Закрыв глаза, Анджули глубоко выдохнула.

— Не о чем говорить. Я просила тебя никогда не впускать это в наши отношения.

Я просила тебя никогда не говорить, что любишь меня.

Я просила тебя никогда не ждать, что я полюблю тебя.

— Прости. — Голос Ани дрогнул. — Прости, что я не смогла сохранить всё простым. Прости, что сделала всё трудным для тебя.

Анджули обернулась, прислонившись плечами к двери. Аня смотрела на нее широкими влажными глазами, дрожь ее губ была не обвиняющей, как ожидала Анджули, а просто... печальной. Эта печальная, до боли разрывающая душу улыбка — принимающая и сладкая, — и не в первый раз Анджули пожелала уметь находить ту золотую середину, где разговоры, общение и компромисс могли бы заставить это работать, не заставляя ни ее, ни ее партнера менять то, кем они являются в своей основе. Она ненавидела это — боль в глазах Ани, боль в собственном животе от того, что она не могла просто быть — рано или поздно всё всегда шло по одному и тому же шаблону, в который она никогда не вписывалась... и никогда не впишется.

— Прости, что наши миры не сочетаются, — тихо сказала она.

— Как-то так это и случается, да? — Аня мечтательно пожала плечами, затем громко всхлипнула и яростно потерла ладонью один глаз. — Будешь скучать по мне?

— Ты моя подруга, Аня. — И это ранило еще сильнее — что Аня могла думать, что Анджули ничего не чувствует от ее присутствия, ее утраты, ее боли. Анджули сглотнула ком в горле, затем отступила от двери и наклонилась, взяв лицо Ани в ладони, поцеловав ее в макушку. — Конечно, я буду скучать. Я люблю тебя.

— Так же, как любишь других своих друзей, — горько пробормотала Аня.

— Не надо. — Анджули отпрянула. — Не надо... ставить мне в вину то, какая я есть. Не представляй это так, будто это что-то меньшее. Ты знаешь, что это больно.

— Прости. — Аня снова обхватила колени руками, повернув лицо в сторону и уставившись в бездействующий камин. — Это... это сбивает меня с толку, сильно сбивает. Как ты можешь любить меня, но не любить. Как ты можешь хотеть быть со мной и только со мной, но говорить, что не любишь меня так и никогда не полюбишь.

— Тогда, наверное, мы сбиваем с толку друг друга. — Покачав головой, Анджули снова отвернулась. — Мне пора.

— Я могу упаковать свои вещи к твоему возвращению. Если так будет проще.

Вот и всё, значит. Конец. Вот так просто. Один год, семь месяцев, восемь дней — и вдруг ноль часов, ноль минут, ноль секунд осталось. Анджули наклонилась вперед, прижавшись лбом к двери, и заставила голос звучать ровно.

— Если ты этого хочешь, — сказала она. — Куда ты поедешь?

— К сестре. — Аня издала надтреснутый, ранящий смех, который был наполовину всхлипом. — Я уже звонила ей.

— Практично.

— Это одна из вещей, которыми я всегда в тебе восхищалась, — выдавила она, а затем разразилась жалобным, пронзительным звуком, который прорезал Анджули до глубины души, но она не могла обернуться. Не могла поддаться желанию утешить Аню, потому что это только усложнило бы всё еще больше, когда Аня нуждалась, а Анджули не могла дать. Она просто задержалась из уважения к горю Ани — слушала ее всхлипывания и сопли, оставалась, чтобы почтить эту боль, даже если не могла дать ничего больше. Наконец Аня глубоко вдохнула — достаточно громко, чтобы наполнить таунхаус — и выдавила: — Я... я правда сожалею. Мне жаль, что я не создана для понимания. Мне жаль, если... если мои несовершенства как-то ранили тебя.

— Дело не в несовершенствах, — сказала Анджули. — Дело в том, что мы оказываемся не в одной точке. — Она прижала руку к двери, борясь с желанием сбежать отсюда, сбежать, задержавшись еще на одно мгновение, чтобы сказать то, что нужно сказать. — Ты прекрасна, Аня. Правда, — прошептала она. — Мы просто... не подходим.

Затем она повернула ручку и вышла наружу, в поднимающийся утренний свет, окрашенный в жидкий оттенок отступающих всхлипов Ани.

Сон Чжэ Юн проснулся от затекшей шеи, того особого вяжущего запаха больниц и приглушенного голоса людей, разговаривающих у него над головой. 

Он приоткрыл один глаз. Он был согнут над больничной койкой, спал на ужасно неудобном стуле, положив голову на край кровати. Позвоночник будет на него за это зол, когда он попытается встать, подумал он, ожидая, пока разум полностью проснется и закончит обрабатывать, где он и почему.

Один из голосов принадлежал Малкольму. Ах, да. Он уснул в палате Малкольма. Но другой голос был незнакомым и принадлежал женщине. Сон Чжэ Юн сонно наблюдал сквозь ресницы, как высокая, статная женщина вошла в комнату. Ее темно-коричневая кожа сияла медовыми оттенками. Она светилась — и даже блеклый, выцветший свет больничной палаты не мог этого приглушить. Ее густые волнистые волосы ниспадали на плечи и спину роскошными завитками темно-коричневого с проблесками мерцающего золота. Всё в ней — от осанки до явно дорогого застегнутого платья-футляра длиной до середины икры — говорило о богатстве и породе.

И теплота в голосе Малкольма, когда он заговорил с ней, явно противоречила той враждебности, которую старый волк прежде проявлял к богатым.

— Привет, — тихо сказал Малкольм. — Что ты здесь делаешь?

— Ты так и не вычеркнул меня из списка уведомлений ближайших родственников, — сказала женщина, затем слегка улыбнулась, и ее глаза смягчились. — У меня до сих пор сердечный приступ, когда они звонят, кстати.

— Прости. Извини, это не должно было стать твоей проблемой.

— Нет, всё в порядке, я… я имею в виду, я была в городе и... — Она запнулась, затем расправила плечи, глубоко вздохнув, ее улыбка была мужественной. — Мне не всё равно, знаешь ли. Не то чтобы, как только чернила на бумагах высохли, я бы не проронила ни слезинки, если бы ты умер.

— Что ж, приятно знать, — сухо сказал Малкольм. — Так когда ты вернулась в Балтимор?

Она приблизилась к кровати.

— Вчера. Я только-только устроилась в отеле, когда мне позвонили.

Ох.

Ох.

Чем больше Сон Чжэ Юн просыпался, тем больше понимал...

Его здесь совершенно не должно быть.

Его здесь вообще не должно быть, и любые идиотские мысли о том, чтобы обсуждать свои нежеланные, ненужные чувства с Малкольмом, довольно быстро развеялись при виде женщины, которая, как Сон Чжэ Юн был почти уверен, оказалась бывшей женой Малкольма. 

Оставалось только дать им понять, что он проснулся, а затем сбежать с минимальным набором утомительных светских любезностей.

Он полностью открыл глаза, позволив себе зевнуть, прежде чем оторваться от края кровати и потереть лицо. Малкольм начал что-то говорить, но оборвал себя, издав лишь короткий звук, и повернул голову к Сон Чжэ Юну. Улыбка согрела его глаза.

— Привет, — тихо произнес он с хрипловатым рычанием в голосе. — Проснулся?

— ...да. — Сон Чжэ Юн встал, одергивая пальто; он чувствовал любопытный и задумчивый взгляд женщины на себе как тяжелый груз. — Я, пожалуй, пойду. Прошу меня извинить.

— Не обязательно уходить. — В голосе Малкольма прозвучало что-то мягкое, почти умоляющее, заставившее Сон Чжэ Юна замереть, едва он сделал один шаг. Он обернулся и увидел умоляющий взгляд стально-голубых глаз, прикованных к нему, — и это вызвало сокрушительную бурю где-то глубоко в груди, под ребрами Сон Чжэ Юна. Но тут Малкольм прочистил горло и отвернулся. — Черт. Извини. Я не представил вас. Это моя... э-э... моя...

Женщина наблюдала за ними обоими с насмешливым выражением, сардонически приподняв бровь, но когда Малкольм издал очередной запинающийся звук, она закончила за него:

— Его бывшая жена. — Богатое веселье переливалось в каждом слове. — Он никогда не хочет этого говорить, потому что боится, что мы оба раскиснем, но я большая девочка. — Она шагнула вперед, цокнув каблуками, и протянула руку. — Габриэль Леон-Халаджи.

Сон Чжэ Юн взял ее руку, коротко пожал и отпустил.

— Детектив Сон Чжэ Юн. Напарник Малкольма. Приятно познакомиться, миссис Леон-Халаджи.

Насмешливый изгиб ее губ углубился.

— В следующий раз скажите так, будто вы действительно это имеете в виду.

— Он имеет в виду, — сказал Малкольм. — Он просто такой.

Сон Чжэ Юн нахмурился и только за это повернулся к кровати и стукнул Малкольма по плечу тыльной стороной пальцев. «Просто такой»? Из всех надменных, упрямых вещей, которые можно сказать, после того как Малкольм был достаточно безрассуден, чтобы...

— Ай! — запротестовал Малкольм и потер плечо. — Я уже в больнице, это-то за что?

Сон Чжэ Юн сжал губы.

— Ты бросился перед движущейся машиной.

Миссис Леон-Халаджи прищурилась.

— Ты сделал что? — отрывисто спросила она.

И немедленно шлепнула Малкольма по другому плечу.

— АЙ! — взвизгнул Малкольм. — Я не бросался! — Его расширенные глаза заметались между Сон Чжэ Юном и его бывшей женой. — И не начинайте оба!

— Очевидно, — сказала миссис Леон-Халаджи, скрещивая руки на груди, — мы оба нужны, чтобы держать тебя в узде. Честно говоря, вот настоящая причина, почему мне до сих пор звонят. Ты безнадежен в одиночку.

— Я вовсе не безнадежен!

Она перевела взгляд на Сон Чжэ Юна.

— Он врет?

— Он врет, — твердо ответил Сон Чжэ Юн, и Малкольм задохнулся от возмущения.

— Какого хрена? Вы что, сговорились против меня?

— Повторяю, — сказал Сон Чжэ Юн, — ты бросился перед движущейся машиной. Уже за одно это я могу выписать тебе дисциплинарное взыскание.

Малкольм зарычал.

— Не смей сейчас использовать свое старшинство против меня.

— О, так этот красавчик старше тебя по званию? — Глаза миссис Леон-Халаджи загорелись. — О, это будет интересно.

— Можем мы объявить перерыв в стрельбе по мишеням на денек? — проворчал Малкольм, угрюмо откидываясь на кровать и косясь на бывшую жену. — Тебе сказали, что со мной не так? Я не успел еще толком проснуться, чтобы увидеть врача.

Миссис Леон-Халаджи закатила глаза и пересела на край кровати, но, несмотря на язвительные нотки, в ее взгляде, когда она смотрела на Малкольма, была нежность.

— Умеренное сотрясение и трещина в одном ребре, плюс обычные ушибы. Медсестра, с которой я говорила, сказала, что тебя, скорее всего, выпишут сегодня, если будет кому за тобой присмотреть.

— Потому что я ношу с собой в кармане домашнюю сиделку.

Сон Чжэ Юн вежливо отвел взгляд от этой явно знакомой, явно теплой перепалки между ними. Он чувствовал себя странно, наблюдая за Малкольмом с его бывшей женой после того задумчивого состояния, в которое старый волк погружался, говоря о своем браке. Сон Чжэ Юн не совсем понимал, чего ожидал, но это была не эта красивая, явно умная, весьма интересная женщина, к которой Малкольм явно по-прежнему испытывал большую привязанность.

И это было не просто странное, полое, одинокое чувство от того, что он заперт снаружи и наблюдает за тем, частью чего никогда не станет. Нет, он чувствовал себя объектом, который просто мешается под ногами. 

Звук телефона в кармане был облегчением. Беззвучный, он достаточно громко завибрировал, чтобы привлечь любопытные взгляды обоих. Сон Чжэ Юн достал телефон в качестве ответа и повернулся спиной, проводя пальцем по экрану, чтобы проверить сообщения. На экране высветился номер капитана с кратким информативным посланием.

Дело. Район Глен-Оукс. Белый мужчина, около сорока пяти, алкоголь в крови. Несчастный случай, но криминалисты что-то чувствуют и хотят исключить убийство. Справишься один или перераспределить?

Сон Чжэ Юн быстро набрал в ответ: Я справлюсь.

Уверен? Это для тебя все еще новый район. Ты вообще найдешь Глен-Оукс без Гугл-Карт?

Как еще я научусь?

Он почти услышал фырканье в голосе капитана.

Логично. Ты заезжал проведать своего придурка-напарника?

Я сейчас в его больничной палате.

Он выживет?

Если я не убью его первым, — ответил Сон Чжэ Юн. — Криминалисты сейчас на месте?

Да.

Тогда пришлите адрес. Я встречусь с ними там. 

Сон Чжэ Юн убрал телефон в карман и одернул пальто, затем склонил голову перед Малкольмом и миссис Леон-Халаджи. 

— У меня дело. Мне пора.

Малкольм оживился.

— Ты едешь один?

— Я точно еду не с тобой. — Сон Чжэ Юн указал на него. — Сиди.

Практически надувшись, Малкольм попытался приподняться на мощных руках.

— Но...

— Я сказал: сиди, — твердо повторил Сон Чжэ Юн. — Ты не в состоянии.

— Но ты...

— Нет.

Издав глубокий ноющий звук в горле, Малкольм стукнулся головой о подушку.

— Я просто хотел сказать, раз ты уезжаешь в эти выходные...

— У меня более чем достаточно стимула, чтобы разобраться с этим делом, — закончил Сон Чжэ Юн. — Одному. Ты должен отдыхать. И больше ничего.

Миссис Леон-Халаджи усмехнулась.

— Мне нравится твой напарник, Малкольм.

— Он гребаный тиран, — проворчал Малкольм, но обмяк, затихая. — Ладно. Но потом расскажешь мне подробности?

Сон Чжэ Юн вздохнул.

— Скорее всего, рассказывать будет нечего. Скорее всего, это несчастный случай, а Стенсон просто хочет провести дальнейшее расследование, чтобы исключить убийство.

— Я бы и за переход улицы в неположенном месте взялся, если бы это вытащило меня из этой кровати.

— Ты останешься в этой кровати, — сказал Сон Чжэ Юн, — пока врачи не выпишут тебя.

Глаза Малкольма блеснули.

— Это приказ, сэр?

— Ты слишком часто получаешь удовольствие, провоцируя меня старшинством, но да.

Это заставило Малкольма усмехнуться; он взглянул на бывшую жену.

— Вот почему он мне нравится.

— Достаточная причина, — ровно сказала миссис Леон-Халаджи, затем рассмеялась. — Но вы выглядите так, будто отчаянно хотите отсюда выбраться, мистер Юн. Было действительно приятно познакомиться.

— Миссис Леон-Халаджи, — ответил Сон Чжэ Юн с кивком, затем развернулся на каблуках и вышел, прежде чем Малкольм успел сказать что-то еще, что удержало бы Сон Чжэ Юна в плену этого цирка социального взаимодействия. Как только он оказался за дверью, он прислонился к стене у двери и стукнулся затылком о стену, издав грубый вздох. Черт. Как он попадает в такие ситуации? Он уснул, готовый признаться во всем Малкольму, а проснулся лицом к лицу с его бывшей женой.

Если это не знак, что Сон Чжэ Юну следует оставить всё как есть и научиться перерастать свои чувства самостоятельно, то он не знает, что это.

*испанское ругательство, что-то вроде «твою мать»