1.

 Возможно, на самом деле Чан немного даже пожалел, что согласился подвезти Чонина до университета сегодня утром, пожалел, что не сослался на внезапные планы, как делает сам Ян последние года полтора, и пожалел, что у него вообще есть машина, о которой в курсе его друзья и знакомые. 

 Потому что сидеть за рулём, слыша и слушая различные рассказы и сладкие словечки про про Суёна, да ещё и от самого Чонина, ему просто напросто тошно до противного кома в горле. А ведь именно это сейчас и происходит, вот только высказать какого-либо недовольства он попросту не может из уважения к своему с недавних пор возлюбленному, из некоторого страха за будущее их взаимоотношений, потому что младший всегда хотел, чтобы его парень и хён дружили. Чан лишь нежно и мягко, как всегда только для Яна, но в этот раз натянуто улыбается, как будто все эти восхваления Суёна, столь раздражающего его человека, не душат изнутри, как будто лёгкие и горло не горят регулярно от боли из-за лепестков белых лилий. А ведь ещё больнее слушать про свидание, на которое Чонин буквально променял его с Чаном планы, запланированные намного раньше. Он не имеет права жаловаться, действительно не имеет, и прекрасно это знает. Но что ещё он может в такой ситуации? 

 Вряд ли младший мальчик замечает, как время от времени прокашливается Чан; вряд ли он замечает, насколько сильно сжаты чужие руки на руле, что вены видны сильнее обычного; вряд ли замечает прикусанную почти до крови губу и нервно бегающий по дороге взгляд. Ян слишком уж увлечён своим рассказом, чтобы хотя бы пару минут уделить непосредственно самому Чану. И Бан на самом деле искренне рад за Чонина! Рад, что тот счастлив, потому что для него это самое главное, ведь он не забыл то время, когда мальчик, прижавшись к нему в слезах, отчаянно выкашливал лепестки неизвестных Чану цветов; не забыл, сколько раз вытирал с чужих губ и подбородка кровь, потому что Ян запустил свою болезнь едва ли не до невозратной точки. Он ни в коем случае не забыл мучений своего некогда лучшего друга. Чан всё это помнит, и видеть видеть Чонина здоровым – это главное. Просто ему на самом деле не хочется ничего знать про саму причину чужого счастья, про Суёна. 

 – А потом он отвёз нас в театр на спектакль, о котором я мечтал больше полугода! И ведь я на самом деле даже не говорил ему про это, поэтому мне интересно, как он узнал, – зато говорил, вернее писал Чану. И Бан вовсе не удивиться, если Суён на деле просто залез в их переписку. Он на такое вполне себе способен.

 – Я очень рад за тебя, Йенна, правда. Я рад, что ты счастлив. Это самое главное. Ты цветёшь с каждым днём, – Чан переводит на него мягкий взгляд и слегка болезненно улыбается, подавляя глубоко внутри очередной кашль. Не сейчас. Не при источнике его страданий.

 – Когда уже ты найдёшь себе пару, хён? – этот вопрос задевает за больное, но старший лишь слабо посмеивается на ним и качает головой.

 – Всему своё время, Чонин.

 – Ты не подумай, я вовсе не хочу, чтобы ты страдал от цветов в лёгких, – и ведь не знает, что Чан уже страдает. – Просто хочу тебе счастья и хорошего партнёра.

 – Одному не так уж плохо, знаешь? – с грустной улыбкой говорит он, сдерживая вздрагивание, когда Чонин вдруг мягко касается его плеча. Прикосновения его обжигают.

 – Хён, я всё же хотел бы, чтобы у тебя был человек, который способен сделать тебя счастливым, – а Чан хотел бы сказать Яну, что таким человеком именно он и является. Но не всё происходит так, как они хотят.

 Бан поворачивает несколько раз руль, давит поочерёдно на педали и осторожно паркуется возле чьего-то мотоцикла, после чего глушит машину.

 –Спасибо, хён, очень выручил, – Ян сразу выскакивает из чужого автомобиля и бежит в сторону входа в университет, лишь помахав ему на прощание.

 Чан, печально улыбнувшись, и сам покидает салон. Лишь на свежем воздухе он позволяет себе минутку слабости: сгибается чуть ли не пополам и с болью начинает кашлять, задыхаясь с каждым вдохом. Длинные лепестки лилий мучают и без того раздражённое горло, из-за чего в совокупности с недостатком кислорода на глазах выступают проклятые слёзы. Парень опирается на дверь, чтобы не упасть на колени, как жалкий слабак, и продолжает давиться растением. Он чувствует отвратительный вкус металла во рту – что ж, кажется, болезнь лишь прогрессирует.

 – Тише-тише, – пробивается к нему чей-то голос, как сквозь воду. Крепкая рука нежно гладит его по спине и по волосам, прижимает к чьему-то животу. Минхо. И когда только успел подойти сюда? – Всё хорошо, всё будет хорошо. Дыши.

 Чан дышит. Потому что обещал это Минхо. Потому что обещал себе.

 Проходят долгие минуты, пока все окровавленные лепестки покидают его горло. Он прокашливается ещё пару раз и морщится от боли.

 – Пей, – Ли подносит к его губам бутылку с водой, и Бан слишком слаб, чтобы сопротивляться этому, да и горло в этом нуждается. – Что-то случилось? Помимо этого.

 – Всю дорогу он трындел про Суёна. Я не вывожу. Однажды я вмажу этому придурку.

 – Однажды обязательно, не ты один этого хочешь. Ты уверен, что хочешь продолжать ходить в университет? Я мог бы передавать твои задания профессорам, только попроси.

 – Мы уже говорили об этом, Мин. Со мной всё хорошо. Ситуация не настолько плачевна.

 – Как скажешь. Находи меня, если что-то случится, или Джисона, он тоже поможет, он знает больше моего.

 – Минхо, – Чану противно получать жалость, потому что вечерами он тонет в ненависти к себе из-за этого.

 – Понял. Пойдём.

 Чан, выпрямив спину, молча пошёл за ним. Это будет долгий день, очень долгий.