1.
На плечи давит тяжесть, она добирается до самого сердца, и душит сильнее, чем связанные руки и ожидание веревки на шею.
Почему всё так быстро?
Время ускользало всегда, оно бежало сквозь пальцы, и не успевал Мишель оглянутся, как он уже который год служил вместе со своим... На губах появляется неуместная и горькая усмешка.
Они так и не определились, кто и что значат друг для друга.
Лучи солнца резали глаза, заставляя щурится, и именно от них наворачивались слезы, других причин определенно не было и быть не могло. Ветер мягко перебирал волосы, приятно скользя по коже, он развивал флаги, и вместе со светлым, нежным небом, давал иллюзию надежды своим бессмысленным теплом.
Наверное ему следовало быть холодным, наверное не надо было появляться здесь, прямо как в декабре.. Наверное нужно было послушать Мама с Папа, и бросить всё, чтобы уехать, и не привязываться.
Бестужев запрокинул голову, жмуря глаза, теперь он действительно привяжется, наверное не так сильно, как к Сереже, но всё же виселица штука серьезная..
Всюду следуя и поддерживая Муравьёва, он знал на что идет. Знал, что дорога одна, и эта тропа неизменно ведет к эшафоту.
Вот только тогда, да и наверное даже сейчас, эшафот собственных чувств и их странных отношений казался и есть гораздо страшнее, чем настоящий, на который они поднимаются сейчас.
Мишель идет прямо за ним, и внезапно приходит осознание, что это конец.
Это действительно конец. Самый что есть настоящий и реальный.
Раз это финал их истории, раз больше не будет времени, раз их уже не будет, то Бестужев больше не будет тратить отмеренные им всем минуты зря.
Раз это последние секунды, а может и мгновения его жизни, то Миша, как и прежде, посвятит их только Муравьеву и никому больше.
Они стоят рядом и слава богу. Мишель разглядывает черты родного лица, он впитывает каждую частицу, каждый сантиметр. Была бы возможность, он бы стёр все из своей памяти, лишь бы сохранить в ней Сережу.
Мира вокруг не существует, это ложь, обман, декорации. Рядом нет толпы людей, нет плахи на которой они сейчас стоят впятером, нет ни-че-го.
Только Муравьев-Апостол, который даже не поворачивает головы, смотря куда-то далеко вперед с гордо вздернутым подбородоком.
Сережа всегда смотрел только вперед, он никогда не оборачивался, для него не существовало прошлого и настоящего, только будущее.
Но без настоящего нет будущего, а без прошлого нет настоящего, значит будущего нет без прошлого? А если всё и вправду так, то настоящее и будущее связаны безотрывно, и только прошлое навсегда останется таким, каким было.
И для них оно было потрачено зазря.
Возможно пройдут сотни лет, столетий, и когда-то далеко в будущем о них будут помнить люди, их имена будут известны и будут сравнимы именам давнейших правителей, но изменится ли от этого что-то сейчас?
Ничего уже не изменить, им осталось считанные мгновения, Каховскому уже надели мешок на голову, сейчас наденут и ему, сейчас завяжут петлю, и они больше никогда не увидятся, а Сережа даже не пытается повернутся.
Посмотри на меня, я отдал тебе всё, отдал душу, сердце, тело, сущность, я готов положить свою жизнь к твоим ногам, и я уже это сделал! Тебе нужна была свобода? Так вот она сейчас! У нас нет будущего, у нас нет настоящего, есть только свобода! Почему ты не смотришь, почему игнорируешь? Почему ты даже не пытался поговорить!
На глаза наворачиваются слезы, Мишель не хочет умирать, он хочет только взгляда серых глаз, в которых отражается бесконечная воля и честь.
Сейчас они все умрут, и всё это безумно бессмыслено, так почему он не хочет просто посмотреть!
«— Пожалуйста..»
Муравьев поворачивает голову, и в его глазах тоже стоят слезы. Он тоже не хочет умирать.
В каком же клише они живут, почему они не могут просто подойти друг к другу и-..
А почему не могут?
Им обоим нечего терять, и эта мысль рождается одновременно, это видно в чужих глазах.
Бестужев подается вперед, он пытается расцепить руки, содрать со своей кожи эти веревки, лишь бы прикоснуться, но руки гвардейцев ставят на место, не давая дотронуться.