02:17, часть 2

Вячеслав Михайлович Зайцев терпеть не мог утренние планёрки. Они отнимали время, которое можно было потратить на действительно важные дела, но присутствовать на них всё равно приходилось. Он сидел во главе длинного стола и просматривал лежавшую перед ним папку, пока подчинённые один за другим докладывали о состоянии участка.

— Значит, ещё раз, — сказал Зайцев, закрывая папку. — Мы продолжаем сокращать малодеятельные участки?

— Да, Вячеслав Михайлович. Три полустанка уже законсервированы, по остальным готовятся документы. Зайцев кивнул.

— Правильно. Содержание каждого такого объекта обходится дороже, чем он приносит. Электричество, связь, ремонт, зарплата дежурных. А пассажиропотока практически нет.

Он поднял глаза на сидевших напротив людей.

— Железная дорога — не благотворительная организация. Если маршрут невыгоден, его нужно закрывать. Если участок не используется — разбирать пути. Если станция не нужна — сносить здание.

— Но по старому лесному участку есть один нюанс, — осторожно заметил инженер. — Там пока сохраняется движение.

— Какое?

— Грузовое. Нерегулярное.

Зайцев поморщился.

— Вот именно! Нерегулярное! И всё равно мы каждый месяц тратим деньги на содержание объектов, которые практически никому не нужны.

— А дежурные?

— Дежурные тоже расходы.

В кабинете на несколько секунд повисло молчание.

— Разберёмся, — наконец сказал Зайцев. — На этом всё.

Подчинённые начали собирать бумаги и вскоре один за другим вышли из кабинета. Зайцев дождался, пока дверь закроется, после чего поднялся, подошёл к выходу из кабинета, выглянул в коридор, вернулся к столу и нагнулся к нижнему ящику. Ящик был заперт. Зайцев достал из кармана маленький ключ, открыл замок и вынул старый кнопочный телефон. Набрав номер по памяти, он стал дожидаться ответа.

— Слушаю.

— Степчин?

— Я.

Зайцев откинулся на спинку кресла.

— Как там?

— Всё в порядке.

— Активы?

На другом конце провода ненадолго замолчали.

— Активы приносят доход.

Зайцев улыбнулся.

— Хорошо.

— Только участок хотят закрыть.

— Хотят, — спокойно ответил Зайцев. — Но пока не закрыли.

— Понял.

— Когда выезжаешь?

— А когда нужно?

— Езжай завтра утром

— Принял. Завтра наберу.

Он положил трубку, но не стал убирать телефон. Несколько секунд Зайцев сидел неподвижно, затем набрал другой номер.

— Добрый день, Александр Петрович, — произнёс он уже совершенно другим тоном, почти любезно. — Как ваше здоровье?

На другом конце провода что-то ответили, и Зайцев негромко усмехнулся.

— Рад слышать. У нас тут, кстати, всё в порядке. Старый участок пока работает, никаких происшествий.

Он помолчал, слушая собеседника.

— Понимаю. Да, понимаю.

По его лицу прошла едва заметная улыбка.

— Но вы же знаете, Александр Петрович, порядок — понятие относительное.

Собеседник что-то сказал, и улыбка Зайцева стала шире.

— Говорите, поддерживать его всё труднее?

Он откинулся в кресле и посмотрел в окно.

— Ну что вы. Для начальника уголовного розыска ведь нет ничего невозможного.

На другом конце провода повисла короткая пауза.

— В конце концов, ваша жена может это подтвердить, — мягко добавил Зайцев. — Насколько я помню, золотые часы ей очень понравились.

Несколько секунд он слушал молча, после чего тихо рассмеялся.

— Вот и я о том же. Значит, договорились.

Зайцев завершил разговор и только после этого убрал телефон в ящик стола. На его лице снова появилось обычное спокойное выражение человека, который только что обсудил самые заурядные рабочие вопросы.

В двенадцати километрах от Чернолесья жизнь была гораздо проще. Небольшой посёлок стоял вдоль разбитой дороги, несколько домов тянулись к железнодорожной ветке. Здесь были магазин, старая котельная и маленькое здание железнодорожной службы. Степчин стоял у ворот и курил. Перед ним находился машинист поездной бригады Саня Алексеенко, с которым он был знаком не первый год.

— Ну что, Саня, — спросил Степчин, — какие выкрутасы ты в последнее время видел?

Алексеенко пожал плечами.

— А какие тут могут быть выкрутасы?

— Ты на этом участке каждый день ездишь.

— И?

— Поэтому и спрашиваю.

Саня затянулся и посмотрел в сторону железной дороги.

— Вроде ничего. Бывает, свет на полустанках горит, бывает — нет. Один раз видел человека возле путей. Думал, дежурный. Потом оказалось, что его там вообще быть не должно.

Степчин некоторое время молчал.

— Ещё что-нибудь?

— Да нет.

— Хорошо.

Он достал из кармана конверт и протянул машинисту. Алексеенко взял его, не открывая.

— Это за что?

— За то, что спрашивать не будешь.

Машинист усмехнулся.

— Я и так особо не спрашиваю.

— Вот и правильно.

Степчин похлопал его по плечу.

— В добрый путь.

В тот день Степчин объехал восемь полустанков старого участка. В каждом месте происходило примерно одно и то же: он входил в дежурное помещение, показывал документы, объяснял условия работы и говорил про поезд, который должен был пройти в 02:17; дежурному требовалось лишь записать фактическое время его прибытия.

Если спрашивали номер, Степчин отвечал:

— Здесь это неважно.

Затем обычно следовал вопрос о зарплате, и тогда он объяснял про аванс, который можно получить сразу, и про ведомость, которую необходимо подписать заранее за весь месяц. Люди слушали. Кто-то задавал больше вопросов, кто-то меньше, но большинство соглашалось. Перед отъездом Степчин неизменно заглядывал в печь. Иногда просто осматривал её, иногда задерживался у дымохода, делая вид, что проверяет тягу. Он прекрасно знал, что старые печи давно требуют ремонта, и следил лишь за тем, чтобы это обстоятельство не стало слишком очевидным для очередного дежурного или проверяющего. В отчётах неисправности оставались мелкими и давно известными, а серьёзного ремонта всё так же никто не проводил. Когда-то Степчин считал это частью работы, теперь он старался не задерживать взгляд на печах.

На следующий день Степчин снова отправился в дорогу. На первом полустанке дверь дежурного помещения оказалась открыта, а внутри на кровати лежал человек, который уже не дышал. Степчин постоял в дверях, затем вышел и направился дальше. На втором полустанке дежурный погиб возле путей. Следы на шпалах говорили сами за себя, и Степчин даже не стал подходить ближе. На третьем мужчина сидел на стуле возле печи, опустив голову на грудь. Степчин открыл окно, постоял несколько секунд и вышел. На четвёртом, пятом и шестом полустанках картина была примерно такой же: где-то человек погиб на путях, где-то не проснулся после ночи, а где-то тело обнаружили прямо возле печи. Степчин не удивлялся, он давно знал, чем заканчивается эта работа. У каждого полустанка он открывал багажник старой машины и доставал лопату. Хоронил погибших без могильных плит и имён, иногда ставил рядом с могилой небольшой деревянный колышек, а иногда не оставлял ничего. Пять лет назад всё это казалось ему совсем другим. Тогда Степчин радовался деньгам. Доход был хороший, работа почти не требовала усилий, а люди наверху никогда не задавали лишних вопросов. Нужно было встретить человека, оформить бумаги, показать помещение и потом забрать то, что оставалось после него. Первое время он даже не думал о том, что происходило дальше. Потом начал думать. Сначала ему стало тяжело хоронить первого погибшего, затем второго, а затем он перестал считать. Но хуже всего было то, что со временем он привык, и именно этого Степчин стыдился больше всего. Он привык видеть человеческую смерть как часть рабочего дня, привык к запаху сырой земли, к лопате в багажнике, к пустым комнатам и чужим вещам, которые приходилось складывать в мешки. Привык говорить новым людям те же слова, которые когда-то услышали предыдущие. Иногда ему хотелось просто отказаться, сказать начальству, что он больше не будет участвовать. Но каждый раз находилась причина остаться: деньги, страх, старые документы, люди, которые знали слишком много и могли одним звонком уничтожить его жизнь. Так прошло пять лет. И теперь Степчин всё чаще думал, что самым страшным во всей этой истории были вовсе не умершие.

Самым страшным был он сам.

К вечеру Степчин добрался до Чернолесья. Андрей сидел на скамейке возле платформы, закрыв глаза. Степчин подошёл, потрогал его за плечо и сразу понял, что парень мёртв. Он несколько секунд не двигался, потом медленно убрал руку.

— Господи...

Степчин посмотрел на маленькое кирпичное здание, в окне всё ещё горел свет. Он вошёл внутрь. На столе лежал раскрытый журнал. Последняя запись была сделана аккуратным почерком:

10 октября — 02:57.

Рядом стояла кружка, Степчин взял её в руки, но сразу поставил обратно. На краю стола лежал телефон Андрея, мужчина долго смотрел на него. Он вспомнил вчерашний разговор, когда ещё мог сказать парню, чтобы тот уезжал, и его лицо, когда тот всё-таки решил остаться. Он хотел помочь, действительно хотел. Но помощи, которую он мог предложить, было слишком мало. Если бы Андрей ушёл тогда, возможно, остался бы жив. Степчин мог предупредить его жёстче, мог забрать его с собой, мог рассказать правду. Но для этого пришлось бы сказать слишком много, а за пять лет Степчин так и не нашёл в себе смелости сделать это. Теперь было поздно. Он закрыл журнал, вышел наружу и открыл багажник машины. Вечером возле Чернолесья появилась ещё одна свежая могила. Степчин стоял над ней, опираясь на лопату, и долго не уходил. Сумерки сгущались, над лесом поднимался холодный туман.

— Прости, парень, — тихо сказал он.

Это были не слова для мёртвого. Скорее слова для самого себя. Степчин закрыл глаза. Пять лет назад он бы даже не подумал об этом, тогда он радовался каждой новой выплате, теперь ему становилось противно от одного воспоминания о том времени. Он вытер лицо рукавом и пошёл к машине. Ему ещё предстояло дождаться следующего дежурного

Грузовик остановился у полустанка ближе к ночи. Из кузова выпрыгнул крепкий, коренастый парень с небольшой сумкой и рюкзаком. Степчин встретил его возле здания и провёл внутрь. Парень осмотрел помещение, после чего Степчин провёл очередной инструктаж, объяснив условия работы, порядок дежурства и всё, что полагалось знать новому сотруднику. Он показал журнал, рассказал о ночном поезде и отдельно напомнил о необходимости заранее подписать ведомость. Парень выслушал его без особого интереса, для него это была просто работа. Такая же, как для всех остальных. Когда инструктаж закончился, Степчин уже собирался уходить, но парень вдруг спросил:

— Скажите, как Вас записать в телефоне?

Степчин на секунду замер.

— Меня зовут Андрей.

Сказав это, он почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Раньше он никогда не задумывался над этой фразой. Каждый раз, привозя нового дежурного, Степчин называл ему имя предыдущего. Когда-то он придумал себе простое объяснение: так было безопаснее, это помогало не оставлять настоящих имён в чужих телефонах и не связывать между собой людей, которые приезжали сюда один за другим, но со временем у этой привычки появилось другое, куда более неприятное значение. Называясь чужим именем, Степчин словно становился другим человеком. Пока он говорил не своё имя, ему было легче убеждать себя, что всё происходящее имеет к нему лишь косвенное отношение. Он будто оставлял настоящего себя где-то за пределами этой работы, а на полустанок приезжал уже кто-то другой — человек, который оформляет документы, отдаёт ключи, проверяет печь и потом возвращается, чтобы забрать то, что осталось. Так было все пять лет. Он назывался именами тех, кого уже не было в живых, и с каждым новым именем становилось немного проще не думать о том, что происходило на самом деле. Но сегодня это имя резануло его особенно сильно. Андрей. Впервые оно не было просто чужой маской. Перед глазами сразу возник парень, которого он ещё несколько часов назад закопал в холодной земле. Степчин посмотрел на нового дежурного и вдруг понял ещё одну вещь: он даже не спросил, как того зовут, хотя раньше спрашивал всегда. Ему нужно было знать имя человека, который оставался здесь после его отъезда. Теперь же впервые за пять лет ему оказалось страшно услышать ответ. Парень не заметил, как долго начальник стоял возле машины, прежде чем сесть за руль. Степчин закрыл дверь, достал из кармана старый кнопочный телефон и набрал номер.

— Да?

— Вячеслав Михайлович?

— Слушаю.

Степчин посмотрел через лобовое стекло на маленькое здание полустанка, в окне уже горел свет. На несколько секунд он прикрыл глаза.

— Теперь ваша очередь, Вячеслав Михайлович, потрудиться.

Степчин ещё долго сидел в машине, не заводя двигатель. Слова, которые он только что произнёс Зайцеву, продолжали звучать в голове, и от них становилось всё тяжелее дышать.

«Теперь ваша очередь, Вячеслав Михайлович, потрудиться».

Он повторил эту фразу про себя и вдруг почувствовал такое отвращение к самому себе, какого не испытывал за все пять лет. До этого момента ему казалось, что он ещё способен отделить себя от происходящего. Он говорил себе, что просто выполняет распоряжения, что решения принимают другие, что он не убивает этих людей собственными руками. Он привозит их на полустанки, оформляет бумаги, хоронит погибших, а всё остальное происходит уже без него. Но сегодня эта привычная ложь больше не работала. Перед глазами снова стоял Андрей, его лицо, его вещи на столе. Кружка с чаем, который он так и не успел допить, раскрытый журнал с последней записью — 10 октября — 02:57. И самое страшное — вчера Андрей ещё был жив. Он разговаривал с ним, смотрел ему в глаза, слышал его голос и прекрасно понимал, что произойдёт, если парень останется. Степчин мог забрать его, мог сказать правду, мог просто не уезжать, но он снова сделал то, что делал пять лет.

Ничего.

Степчин опустил голову на руль и закрыл глаза. Сначала он просто сидел, стараясь заставить себя успокоиться, но через несколько секунд плечи неожиданно задрожали. Он попытался сдержаться, однако слёзы всё равно пошли по щекам. Он плакал впервые за много лет. Сначала беззвучно, почти не понимая, что происходит, а потом уже не пытаясь остановиться. Пять лет накопившегося страха, стыда, усталости и ненависти к самому себе будто разом прорвались наружу.

— Господи... что же я делаю...

Он вытер лицо ладонями, но это ничего не изменило. Перед ним снова возникли все те люди, которых он когда-то привёз сюда. Он помнил их гораздо лучше, чем хотел бы: молодого парня с долговой распиской в кармане, мужчину, который всё время говорил о детях, женщину, которая приехала на работу после того, как её сократили. Он помнил их лица, голоса, вопросы, даже некоторые шутки, которые они успевали отпускать в первые минуты после приезда. Он помнил всех, и мог показать, где лежит каждый. Степчин поднял голову и посмотрел в сторону леса. Через несколько минут он вышел из машины. Одна из могил находилась неподалёку от полустанка, за старой полосой кустарника. Степчин знал её так же хорошо, как и остальные. Он помнил, кто там лежит, когда его привезли, сколько времени тот успел провести на полустанке и при каких обстоятельствах умер. Память за эти годы стала для Степчина настоящим проклятием. Он взял лопату и подошёл к могиле. Некоторое время просто стоял, глядя на землю, а затем начал раскапывать её. Когда-то он закопал здесь мужчину, который работал дежурным на соседнем полустанке. Вместе с телом в могилу попали и его личные вещи, среди которых был старый пистолет Макарова. Степчин обнаружил его тогда случайно, но решил ничего не сообщать и захоронил оружие вместе с его владельцем. Через некоторое время лопата наткнулась на что-то твёрдое. Степчин остановился, присел на корточки и достал из земли завёрнутый в старую ткань пистолет. Он несколько секунд держал его в руках, а потом медленно поднялся. На душе стало ещё тяжелее. Степчин не чувствовал ни облегчения, ни решимости, только какую-то страшную пустоту. Он вернулся к машине, положил находку рядом с собой и ещё раз посмотрел на полустанок. Свет продолжал гореть. Степчин отвернулся и завёл двигатель.

До управления железной дороги он добрался уже поздней ночью. Охранник на входе удивлённо посмотрел на него, когда тот назвал фамилию Зайцева.

— Он вас ждёт?

— Нет.

— Тогда, наверное, лучше...

Степчин посмотрел на него так, что тот не договорил. Через несколько минут он уже стоял перед дверью кабинета.

— Войдите.

Зайцев поднял голову от документов и несколько секунд просто смотрел на вошедшего.

— Степчин?

— Я.

— Ты чего так поздно?

Степчин закрыл дверь.

— Нам поговорить надо.

Зайцев откинулся в кресле.

— О чём?

— О Чернолесье.

На лице Зайцева появилось раздражение.

— Если что-то случилось, расскажешь завтра. Сейчас уже поздно.

— Нет, — тихо сказал Степчин. — Завтра не получится.

Зайцев внимательно посмотрел на него.

— Что с тобой?

Степчин подошёл к столу.

— Андрей умер.

Зайцев ненадолго замолчал.

— Ты имеешь в виду очередной несчастный случай?

— Да.

— И что? Оформим как обычно.

Степчин смотрел на него, не произнося ни слова.

— Что? — спросил Зайцев.

— «Как обычно».

— А что тебя вдруг не устраивает?

Степчин усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего весёлого.

— Ничего.

— Тогда я не понимаю.

— Пять лет, Вячеслав Михайлович.

Зайцев нахмурился.

— Что пять лет?

— Пять лет я делал то, что вы мне говорили.

— Ты сам согласился на эту работу, тебя никто не заставлял.

Степчин опустил взгляд.

— Вот это я себе и повторял.

Зайцев молчал.

— Сначала мне нравились деньги, — продолжил Степчин. — Я думал, что мне повезло. Хорошая зарплата, никаких проблем, начальство далеко. Привёз человека, показал комнату, забрал документы. А потом возвращался и хоронил его.

— Ты драматизируешь.

Степчин поднял глаза.

— Драматизирую?

— Да. Это несчастные случаи. Люди сами соглашались ехать туда.

— Вы действительно в это верите?

Зайцев ничего не ответил.

— А если нет? — продолжил Степчин. — Тогда что это?

— Следи за словами.

— Я пять лет за ними следил.

Зайцев встал из-за стола.

— Ты устал. Иди домой, выспись, поговорим завтра.

Степчин покачал головой.

— Я больше не могу так жить.

Зайцев несколько секунд смотрел на него.

— Степчин...

Тот достал из кармана оружие. Зайцев замер.

— Положи это.

— Помните первого?

— Кого?

— Первого дежурного, которого я похоронил.

Зайцев молчал.

— Я тогда ещё думал, что это случайность. Потом был второй. Потом третий. А вы каждый раз говорили одно и то же: «оформим как несчастный случай».

— Ты ничего не докажешь.

— Мне уже всё равно.

Степчин говорил тихо, почти спокойно.

— Вы использовали меня.

— Никто тебя не использовал. Ты получал деньги за работу.

Он посмотрел на Зайцева.

— И за эти деньги я пять лет хоронил людей.

Зайцев сделал шаг назад.

— Давай без глупостей.

Степчин покачал головой.

— Поздно.

В кабинете наступила тишина, за стеной где-то далеко тикали часы. Зайцев смотрел на Степчина, словно впервые видел его перед собой.

— Послушай...

Раздался выстрел. После этого всё произошло очень быстро. Степчин ещё несколько секунд стоял неподвижно, а затем сделал то, ради чего приехал сюда.

Утром кабинет Зайцева нашли запертым. На столе лежали документы по сокращению старой линии, раскрытая папка и несколько листов с финансовыми отчётами. В нижнем ящике обнаружили старый кнопочный телефон. А на железнодорожной линии всё продолжилось как прежде. В одном из маленьких зданий посреди леса новый дежурный впервые посмотрел на часы.

02:10.

Он положил перед собой журнал и стал ждать поезд. До двух семнадцати оставалось совсем немного.