[0: В САМУЮ ПУЧИНУ]

Тиша Джонс в пяти секундах от того, чтобы расстаться со своим гребаным парнем.

Она отлично знает, зачем он привез ее сюда, в парк Федерал-Хилл, в такое время. По той же причине, по которой все машины вокруг них раскачиваются; по той же причине, по которой он включил эту ритмичную музыку, будто его узкая задница умеет быть незаметной. Будто хороший ужин и кино не были просто прелюдией. Будто она не заметила презервативы в подстаканнике и смазку на приборной панели

Она, может, едва закончила школу, но она не глупая.

Трей сидит на водительском сиденье, барабаня большими пальцами по рулю в такт этой уставшей заднице Ашера. Ашер. В этом-то, блядь, году, и даже не его новое дерьмо, где он пытается снова стать актуальным. «Slow Jam». Трей играет «Slow Jam» и реально думает, что Тиша даст ему под этот древний хит.

Она даже украла мамины розовые духи для этого свидания.

Ашер.

Она скрещивает руки на груди, глядя в окно и сверля взглядом запотевшие стекла припаркованного рядом Subaru.

— Отвези меня домой.

Трей вздыхает, сверкая одной из своих обаятельных улыбок. Он всегда берет ее этими улыбками, которые становятся еще более убийственными из-за этих светлых красноватых глаз на фоне красивой темной кожи. В этом и проблема с Треем. Он знает, что он красивый, и думает, что это купит ему всё.

Ей не стоило встречаться с плейбоем.

— Тиш, детка, ну чего ты злишься? Я просто хочу быть с тобой.

— Ты хочешь залезть мне в трусы. — Она фыркает. В этот раз она не купится. — Я сказала, я не готова. Блин, моя бабушка убила бы меня, если бы узнала, что я здесь с тобой.

— Нам не обязательно ничего делать. — Его рука опускается на ее бедро. У него такие длинные пальцы, пальцы, которые заставляют девушек думать о разном, даже когда они не хотят. — Нам правда не обязательно ничего делать. Я просто хочу немного поцеловаться.

— Никто не едет в Федерал-Хилл, чтобы просто немного поцеловаться.

— Ну, но...

— Отвези меня домой, — твердо говорит она. — Или я бросаю твою никчемную задницу прямо здесь.

Трей стонет, наклоняясь вперед и стукаясь лбом о руль. Фары проезжающих машин отражаются от бриллиантовой заклепки в его ухе, подчеркивая мягкие переходы его стрижки.

— Я клянусь, я не пытаюсь ничего сделать.

— Тогда отвези меня домой.

— Везу. Мы едем, поняла? Едем.

Он выпрямляется и окидывает ее долгим взглядом — почти обиженным, но она не купится. Не сегодня. И после долгого молчания раздается звук скрежета коробки передач, и старый Мерседес — старый, которым он пользуется только потому, что его никчемный папаша больше не хочет на нем ездить — дергается и оживает вокруг них. Может быть, если он отвезет ее домой сразу, она однажды его простит, но сначала она заставит его помучиться.

Такие парни, как Трей, думают, что они плейбои, но каждый плейбой должен знать свое место.

Он наклоняется и выключает музыку, когда они выезжают на трассу. Между ними повисает тишина, густая и тяжелая, пока он не бормочет:

— Ты знаешь, что я люблю тебя, да?

— Парень, если ты думаешь, что это твой пропуск...

— Да нет! — Он бьет основанием ладони по рулю. — Слушай, я пытаюсь кое-что сказать.

— Тогда говори.

— Прости. — Он смотрит на нее, и его глаза золотые, как у кота. У него то, что мама Тиши называет «глаза ведьмы». — Это всё, что я пытаюсь сказать. Прости.

Он говорит это искренне. Она понимает, что искренне, но она еще не готова отпустить свою злость. Она бормочет что-то себе под нос, опускаясь на сиденье Мерседеса, и скрещивает руки на груди.

Но когда он протягивает руку, чтобы положить ее на спинку сиденья, играя пальцами с маленькими прядками на затылке и заставляя ее дрожать, она не отталкивает его.

Они уже на том темном, безлюдном участке трассы, на полпути к ее дому, когда Мерседес кашляет и чихает. Тише это не нравится. Это та длинная дорога, где всегда говорят: не попадайся копам, потому что если ты темнее бумажного пакета, ты исчезнешь в высокой траве, и тебя найдут в канаве через шесть месяцев, и никто не будет знать, как ты туда попал. Ее кожа покрывается мурашками и холодеет, когда машина начинает замедляться.

— Трей, что происходит?

— Я не знаю, детка. Не знаю. — Он вдавливает педаль газа в пол, дергает коробку передач, но машина не едет, а двигатель шумит все тише и тише. Трей ругается, разражаясь целой бурей проклятий, пока выруливает на обочину.

Они успевают пересечь белую линию и съехать с дороги, прежде чем Мерседес замирает. Продолжая проклинать все на свете, Трей пытается повернуть ключ в зажигании, дергает коробку передач, пробует снова, но слышит только кашель и хрип. Тиша сжимается на сиденье, кусая губу.

— Мы застряли здесь? Ты забыл залить бензин?

— Не в бензине дело, детка, у нас полный бак. — Он вздыхает, откидываясь на спинку сиденья. — Может, эта старая рухлядь просто сдала. Дай-ка я посмотрю.

— Не-а. — Она качает головой и тянется к нему. — Ты не выйдешь туда в этой темнотище и не оставишь меня здесь. Кто-нибудь увидит тебя на обочине и пристрелит. Давай просто вызовем помощь.

— Что, чтобы копы приехали и пристрелили меня вместо этого? — Он фыркает и сжимает ее руку в своей, тепло и ободряюще. — Дай мне посмотреть на машину, может, я смогу ее завести, детка. Позвони своей маме, скажи, что ей, возможно, придется нас забрать.

Тиша вздрагивает.

— Мама не знает, что я с тобой сегодня.

— Можешь сказать, что это я виноват. Я не собираюсь впутывать тебя в неприятности. — Он целует ее костяшки, его полные, мягкие губы такие сладкие, и сверкает той улыбкой, которая всегда работает. — Ты просто сиди здесь, девочка. Я сейчас вернусь.

Она хочет сказать ему не уходить. Хочет сказать ему остаться.

Но он выходит, подарив на прощание еще одну улыбку, и хлопает дверью, отчего Мерседес подпрыгивает на шинах. Она смотрит на него в призрачном свете фар, когда он обходит машину спереди. Затем капот поднимается, и она больше не может его видеть, а без работающего отопления в машине холодно, октябрьская луна оранжевая и странная, и она чувствует себя внезапно и ужасно одинокой.

Здесь нет ни одной гребаной машины. Никто не едет по трассе. Нет уличных фонарей. Только тьма и фары Мерседеса, вырезающие в ней два отверстия. Все, что она видит, — это капот машины, а справа — отбойник, глубокая канава и полоса земли с высокой, желтеющей травой, колышущейся на вечернем ветру и спускающейся к густым раскачивающимся деревьям. Трей не издает ни звука, и ей это не нравится. Закусив губу, она нашаривает телефон в куртке и открывает мамин номер, зависнув большим пальцем над кнопкой вызова.

— Трей...? — тихо зовет она, но в ответ тишина. Она даже не знает, стоит ли Трей всё еще по ту сторону поднятого капота цвета шампанского. На этом металле они в детстве летом сидели и впитывали тепло, будто пеклись, — тогда, когда они еще ничего не знали о поцелуях, а Трей гонялся за ней с раздавленными жучками-любовниками* на пальцах. — Давай, Трей. Это не смешно.

Трей не говорит ни слова, и Тиш знает одно: она не выйдет из этой машины. Она смотрела ужастики. И эти гребаные городские легенды. Вот так начинается та история про мужика с крюком. Парень пытается провернуть какой-то трюк, и машина глохнет по-настоящему. Этот глупый парень выходит проверить двигатель и не возвращается, а девушка слышит царапающие звуки, а потом удары. Она выходит и находит своего выпотрошенного парня, висящего вверх ногами над машиной, его ноги стучат по крыше, а на двери висит кровавый крюк.

Видите, они никогда этого не говорят, но вы знаете, что девушка в той истории умирает. Потому что ее глупая задница должна была выйти из машины. Тиш не будет такой дурой. Ее сердце полно испуганных электрических мурашек, ее тошнит, она потеет, хотя замерзла, холод проникает в ее кости. Она не двинется. Никакой мужик с крюком, никакие придурки в машине, вообразившие себя «стоящими насмерть»**, никакие копы с быстрым пальцем на спуске не достанут ее сегодня. Она никуда не пойдет, пока мама не приедет за ней.

Она нажимает кнопку вызова и слушает гудки. Когда линия соединяется, она уже знает, что мама злится, но, возможно, у мамы есть право злиться, когда Тиша влезла в это, улизнув тайком.

— Девочка, где ты, черт возьми? — требует мама. 

Тиш вздрагивает.

— Я почти дома, но машина Трея заглохла. Ты можешь забрать м...

Резкий удар сотрясает машину, обрушиваясь на крышу, и она кричит. Ее сердце чуть не выпрыгивает из груди.

Телефон выпадает из онемевших пальцев. Она не откроет эту дверь, не откроет, она не будет выглядывать наружу, чтобы увидеть Трея, распотрошенного каким-то психом с крюком. Она шарит по дверным замкам, защелкивает их. Голос матери доносится с пола, но она смотрит в окно, выглядывая Трея.

— Трей...? — шепчет она, дрожа, сжимаясь, пытаясь стать маленькой и невидимой. — Трей?

Мимо фар проходит фигура, на мгновения прикрывая свет.

Она не думает, что это Трей.

Хныкая, дыша короткими поверхностными вздохами, она оборачивается, вглядываясь в окна, но никого не видит. Фигура исчезла, и, возможно, она ее вообразила, возможно, она просто перепугалась, но тот удар она не придумала.

— Тиша? — кричит мама в телефон. — Тиш, детка, ты в порядке?

— Трей? — снова шепчет она.

Затем окно позади нее разбивается вдребезги, стекло влетает внутрь, и защитная пленка рвется. Она кричит, отшатываясь, стекло сыплется на нее. Она чувствует, как острые края режут ее, — маленькие горячие надрезы по всему телу, будто она упала в бассейн с лезвиями. Боль ужасна, но страх хуже. Пульс подскакивает, переходя в крик, который сливается с пронзительным звуком, и она с ужасом понимает, что это ее собственный голос звенит в ушах снова и снова. Она отползает от разбитого окна, чувствуя вкус собственной крови, когда она сочится ей в рот, и страх на вкус как медь, и железо, и горячая человеческая плоть.

Что-то вцепляется ей в волосы сзади, оттаскивая назад. Она сопротивляется, извиваясь, рыдая, пинаясь, ее тело зажато на переднем сиденье и бьется о руль, панель, бардачок. Некуда идти, некуда бежать, когда ее тянут к открытому окну.

Затем она чувствует это снова. Горячий разрез, это расплавленное влажное ощущение расходящейся плоти и выливающейся красной субстанции из ее вен — гладкой, как масло, текущей по ее шее.

Она смутно замечает мелькнувший после этого нож — испачканный и яркий, — и каким-то образом всё кажется далеким. Нет, это не нож. Это стекло, и она видит в нем свое отражение, свое лицо, застывшее в крике, который так и не вырывается, потому что она не может издать ни звука. Этот последний влажный скользящий разрез отделил ее от самой себя каким-то необъяснимым образом. Она знает, глубоко внутри, что умирает. Что кто-то перерезал ей горло, что она истекает кровью, что тот же самый человек все еще держит ее за волосы. Она знает, что все еще кричит и борется, но ее голос теперь — только влажное бульканье, просачивающееся сквозь ее новую улыбку, так и не добравшуюся до рта. Она не думает, что двигается сама по себе, — не тогда, когда нить, пришивавшая ее к ее телу, оборвалась.

Она не понимает, почему это происходит. Она умная девочка, та, которая не вышла из машины, которая не пошла искать то, что стучится в ночи.

Ее мама кричит по телефону, зовет ее, рыдает, ее голос — крошечный звук в трубке.

Прости, мама. Это последняя мысль, которую она осознает, когда ночь становится всем, когда тьма становится полной. Прости.

* Plecia nearctica. Вид насекомых, распространенный на юге США, особенно во Флориде и Луизиане. Они часто спариваются и летают сцепленными парами, отсюда название.

**Отсылка к закону о самообороне, прикрываясь которым люди иногда могут в афроамериканцев, по умолчанию считая их преступниками.