[0: ТЕЛА, КАК ОВЦЫ]

Логана Уайлда никогда в жизни не соблазняли. 

В этом никогда не было необходимости, честно говоря. Он всегда относился к своим желаниям прямо и предпочитал партнеров, которые чувствовали то же самое. Взгляд через комнату в прокуренном клубе. Танец взаимных взглядов, приподнятых бровей, вскинутых подбородков, приоткрытых губ. Совместные коктейли. Рука на его бедре, шепотом заданный вопрос — и хриплое «да», скрежет щетины другого мужчины по его горлу, челюсти, губам в том первом пробном поцелуе, чтобы проверить, будет ли сегодняшняя химия медленным томлением, переходящим во взрыв, или немедленными вспышками и диким ревущим огнем с самого начала.

Они встречались. Они спрашивали. Они целовались. Они трахались — жестко, глубоко и абсолютно прямолинейно. Они прощались утром, и иногда он вспоминал их по спичечному коробку из этого бара или по забытому под кроватью презервативу.

Простое уравнение, не требующее ни соблазнения, ни игр.

Он достаточно стар, чтобы помнить времена, когда желание обозначалось цветными носовыми платками, засунутыми в передний или задний карман, чтобы безмолвно спросить: «Вот чего я хочу. Это то, чего хочешь ты?» В некотором смысле сейчас и легче, и труднее, чем в те дни. Тогда было достаточно простого сигнала — в горошек, синего или красно-белого в клетку, — а затем один короткий вопрос о согласии. Никакого флирта, никаких танцев вокруг, никакой игры в недотрогу за коктейлями. Никаких гаданий — думает ли мужчина, который смотрит на него через комнату, судя по интенсивности взгляда, о том, чтобы подраться с ним или трахнуть его. 

Но в те дни был и страх, который делал эти цветные лоскутки ткани совершенно необходимыми, и стыд, превращавший мужчин в тени, снующие в темноте, объявленные нечистыми за то, кем они были.

Если быть честным с самим собой, Логан скучает по трепету тех дней. По родству. Теперь он стареет, и в бессмысленном трахе нет никакой близости, которая напомнила бы ему: даже если его кожа дубеет, а тело ссыхается, когда годы превращают мышцы  в сухие жилистые жгуты, у него всё еще есть этот взгляд «иди сюда». Он заставляет мужчин вдвое моложе выстраиваться в очередь, чтобы сжать его бедра в своих руках и доказать ему: возраст и красота могут встретиться там, где сталкиваются тела. 

Он находит это бездушным. Безжизненным. Тогда было что-то прекрасное в том, чтобы находить друг друга в темноте. В секретах, что скрывались в этих поцелуях. В сбивчивом обещании — даже будучи незнакомцами, они никогда не предадут друг друга миру. Миру, который ненавидит их, презирает, убьет за одно лишь прикосновение руки к руке. В те ночи тайное становилось священным, ритуалами языков и плоти, зажигающими тайную магию в задыхающихся вздохах и переплетенных конечностях.

Тогда он чувствовал себя прекрасным.

Живым. Так, как не чувствовал с тех пор.

И, может, поэтому он и согласился на эту игру в соблазнение — новизна вернула то волнение, которое он, казалось, уже разучился испытывать.

Его бедра болят там, где они принудительно раздвинуты. Ноги разведены в стороны, лодыжки стянуты ремнями, привязанными к столбикам в ногах кровати. Боль на самом деле приятна, чего он никогда по-настоящему не рассматривал, и это одна из причин, почему он никогда раньше не баловался этим аспектом сексуального самовыражения. Логан не из тех, кто ищет боли, не из тех, кто когда-либо считал, что может быть приятно и причинять, и получать ее, поэтому для него приятный сюрприз — осознать, что жгучая, ноющая боль в бедрах тает, поднимаясь в узел жара у основания его члена, заставляя его плоть дрожать от какой-то трепещущей, сладкой муки предвкушения.

Его руки тоже слегка болят от того, как они связаны над головой, разведены и пристегнуты к столбикам кровати, превращая его из человека в звезду — пять вытянутых лучей, расходящихся от центра тела: руки, ноги и голова. Кожаный мешочек, охватывающий его член, льнет к нему, и каждый мелкий вдох заставляет его тело двигаться, так что эрекция трется и скользит по маслянисто-мягкой, теплой текстуре кожи, прилегающей к его плоти. На нем больше ничего нет, кроме наручников и ремня, завязанного на затылке, удерживающего во рту кляп-шарик.

Именно кляп становится невыносимым в ожидании возвращения его возлюбленного на ночь. Не потому, что он не может его вытерпеть, а потому, что он наслаждается им; кляп приятно растягивает губы, лежит на языке, приглашает лизать, дразнить, сосать и мять его в пантомиме эротизма, который оставляет его в разочаровании фальшивости вещи. Это не пульсирующая плоть на его языке, не толкающийся ствол, упирающийся в заднюю часть горла, не покрытые легким пушком бедра, обрамляющие его голову и заключающие в клетку, пока качающиеся бедра используют его, растягивают и наполняют мускусным вкусом мужчины.

Это всего лишь резина, а он хочет чего-то более теплого, более живого. И, если у него есть какие-то возражения против того, чтобы быть соблазненным таким образом, с горящими свечами вокруг кровати и его телом, готовым к взятию, так это то, что он должен ждать, когда привык к немедленному удовлетворению в хватающих руках и треске рвущейся упаковки презерватива.

Мальчик оставил его здесь минут на десять, не больше, и он начинает испытывать разочарование. Такого рода плен только заставляет его потребность расти все выше и выше, но он не может даже удовлетворить себя. Самое большее, что он может сделать, — это сжать кулак и дернуться в наручниках, напрягаясь и извиваясь на кровати. Каждое натяжение конечностей только заставляет его чувствовать себя все более беспомощным, разжигая и похоть, и разочарование до лихорадочных пиков, так что он почти теряет рассудок.

Или, возможно, это аромат свечей кружит ему голову — черных свечей, окружающих кровать, разложенных на полу; высоких столбиков, которые, как он полагает, были расставлены для создания настроения. Они сильно пахнут пачули и чем-то цветочным. Жимолостью. Он узнает жимолость с юных лет в Миссисипи, где он грезил в дремотное лето, наполненное жужжанием пчел и одурманивающим, тяжелым, сочащимся ароматом жимолости.

Странно вспоминать Миссисипи сейчас. Он покинул Юг, как только ему исполнилось восемнадцать, и сбежал в более терпимые края. Выдрессировал свой акцент до чего-то более подходящего для круга винных клубов. Держал номер телефона и адрес в тайне — чтобы прошлое никогда не смогло вернуться и преследовать его. Это не то, что он хочет вспоминать в этот момент. Сейчас он хочет только того обещания, что было дано ему в ласкающих гладких пальцах, блестящих глазах и хитрой зубастой улыбке. 

Дверь открывается, и его сердце бьется сильнее. Неужели сейчас это закончится; неужели его избранный на ночь устал пытать их обоих восхитительностью ожидания и приведет их обоих к финальной кульминации. Он пытается говорить сквозь кляп, когда молодой человек подходит к ногам кровати, но из него вырываются только приглушенные стоны, которые становятся глубже, когда он погружается в удовольствие, проводя языком по этому толстому, растягивающему резиновому шару.

Молодой человек смотрит на него с той же кокетливой, кошачьей, знающей улыбкой, которая соблазнила Логана в баре. Свет полной луны падает в окно и превращает кожу юноши в слоновую кость и золото. Он обнажен, бесстыдно, великолепно обнажен, и его тело гибкое и прекрасное, грациозное, как кивающие головки лилий, сильное, как переплетающиеся, жилистые дубовые корни. Он — Логан тридцатилетней давности; он — обещание, которое Логан дал себе о том, что будет жить вечно, в то время как сам Логан — ответ на это обещание, глядящий в прошлое на себя, которым он никогда больше не будет.

Да, он знает уверенность в этой улыбке. Веру в то, что он может сделать все что угодно и никогда не узнать ни одного последствия. Боль от этого зрелища почти остужает жар в его крови, заменяя его внезапной меланхолией.

Он никогда больше не будет таким молодым, таким уверенным.

В этом мальчике — все, что он в себе упускает и чего никогда не вернет.

Но он может притворяться одну ночь этой сладкой и запретной игры.

Словно читая мысли Логана, молодой человек улыбается шире. Он скользит вперед, взбирается на изножье кровати с совершенной грацией и крадется вверх по телу Логана. Когда он садится верхом на бедра, его твердый камень члена упирается в облаченную в кожу эрекцию, тычется в его живот. Логан вздыхает от удовольствия вокруг кляпа во рту и приподнимает бедра, добровольно сдаваясь. Эти гладкие, уверенные руки снова гладят его грудь, обводят линии ребер, щипают соски. Молодой человек наклоняется над ним, приближая свой рот близко, близко, как для поцелуя.

Его дыхание тоже пахнет жимолостью, когда он шепчет:

— Ты помнишь, как в детстве собирал семена магнолии? — Его голос шелком скользит, скользит, заползая в мозг Логана. — Ты собирал их все, как маленькие красные сердечки, зажатые в твоих руках. По одному на каждое сердце, которое ты в конце концов разобьешь. И ты приносил их своей матери и показывал ей все свои сердечки...

Теперь Логану холодно, холодно и тоскливо внутри, и что-то не так. Что-то очень не так, и его кожа покрывается потом, а этот мальчик — этот мальчик с волосами красными, как насилие, глазами зелеными, как зависть, — ему, наверное, двадцать два, может быть, двадцать три, и когда Логан был маленьким и пачкал травой колени своих летних штанов, собирая свои маленькие красные мягкие сердечки, упавшие из хрупких горящих шишек, этого мальчика еще даже не задумывали, он даже не был мыслью, его родители все еще флиртовали и строили глазки, гадая, будет ли этот человек тем единственным.

И все же мальчик говорит так, будто знает. Он говорит так, будто был там, и его голос меняется, когда он подносит рот к уху Логана. Это не голос мальчика, это низкий, тягучий, растянутый говор, с оттенком миссисипского акцента. Он знает слова заранее, ещё до того, как они слетают с губ. Слова, которые шепчут, извиваются и вползают в его ухо, как многоножка. 

«...и она говорила тебе: "Не хочу на это смотреть, мальчик. Убирайся с глаз моих. Ты слишком мягкий, вот ты какой"».

Логан скулит. Это старая боль, боль, которую он забыл, но каким-то образом этот мальчик запустил пальцы между ребер Логана и повернул месиво плоти внутри него так, что все его затянувшиеся шрамы открылись. Мальчик смеется, и это соблазнительно, но Логан больше не соблазнен. Ему дурно, он разбит, ему холодно, он напуган. Его кожа — карта мурашек и шипящих линий, а мочевой пузырь сжимается в тугой узел, натянутый и скрученный его съежившимся членом.

Как, хочет спросить он, но лишь скулит вокруг кляпа-шарика, катает его, пытаясь заговорить. Откуда ты знаешь?

Мальчик садится, и эта улыбка — серп, и его зубы слишком остры, и его глаза не зеленые, а желтые и странные. Он кладет руку на живот Логана. Его пальцы увенчаны металлическими когтями — сочлененными, шарнирными; как перчатка без ладони, одни пальцы. Они изгибаются и тянутся, проводя ужасными, щекочущими игольчатыми кончиками по уязвимому, обнаженному животу Логана. Он вдыхает, живот напрягается, и мальчик смеется.

— Ты мягкий, — говорит мальчик, — но мне это нравится.

Затем его пальцы скручиваются, и боль вонзается глубоко в самые нежные внутренности тела Логана. Он чувствует, как лопается, словно мокрый мясной воздушный шар, и с запахом жимолости приходит запах крови. Сладкий и соленый, медовый и медный смешиваются вместе и сливаются с тяжелым душащим мускусом пачули, пока это не начинает кружить ему голову — кружить, кружить, вертеть, утягивая вниз. Это больно, когда эти прекрасные пальцы копаются глубже. Больно настолько, что на глаза наворачиваются слезы, и все, чего он хочет, — это кричать, чтобы выпустить боль, но его голос закупорен внутри него и не может вырваться из горла.

Мальчик расплывается в его глазах, но Логан все еще видит, как он откидывает голову назад, глубоко вдыхая, словно пьяный от собственной жестокости. Его рука — это роющийся туннельный змей, работающий все глубже и глубже внутри Логана, перемешивающий его внутренности, пока он не превращается в рагу, пожираемое цепкими драконьими зубами этой ужасной руки. Каждая новая боль — не удар, а глубокий распускающийся взрыв, что-то лопающееся внутри него; проникновение, надругательство. Он кричит и кричит сквозь кляп, пока мальчик раскрашивает собственную грудь кровью Логана, рисуя пятиконечную звезду на этой прекрасной безупречной коже.

Затем он снова запускает руку в открытое нутро Логана и толкается вверх, шаря в его мясе.

— Я люблю тебя, прекрасный Логан, — говорит мальчик: мальчик, которому Логан никогда не говорил своего имени, мальчик, чьего имени Логан не знал, мальчик, чье лицо, покрытое тенью и превратившееся в черную и извращенную маску демонического безумия, — последнее, что Логан когда-либо увидит. — Спокойной ночи.

Спокойной ночи, — говорит он, и на мгновение Логан видит звезды, когда что-то касается уязвимых мест внутри его грудной клетки и гладит его ужасное, испуганное сердце.

Затем они гаснут одна за другой, и для Логана Уайлда остается только ночь.