[0: КОРОЛИ НИКОГДА НЕ УМИРАЮТ]
FebruaryСегодня этот день настал.
Даниэль Эшбери съезжает. Машина забита её вещами — всем, что она хочет оставить, всем, что ей нужно, чтобы начать заново, всем, что нужно её маленькой девочке, чтобы быть счастливой. Ей плевать на дом, на мебель, на изысканные украшения и картины. Это просто дом. Дома можно купить.
Счастье не купишь, а утраченное счастье нельзя волшебным образом вернуть, как песок, когда песочные часы уже полностью перевернулись.
Прошло много времени с тех пор, как она была счастлива. Много времени с тех пор, как они были D&D — Даниэль и Дэвид, улыбающиеся на свадебных фотографиях, увитые розами. Она помнит тот день: розы немного пахли гнилью, а пчела заползла под корсаж свадебного платья и жалила её до тех пор, пока всё тело не покрылось волдырями. В итоге первую брачную ночь она провела в слезах, с головы до ног измазанная каламиновым лосьоном.
Может, ей стоило принять это за знак.
Не всё было плохо. Этот неудавшийся брак подарил ей Мелани, а Мелани — это всё. Маленькая девочка уже устроилась на заднем сиденье, прижимая к себе плюшевого мишку, смотрит в окно и тихонько напевает. Она всегда что-нибудь напевает — маленькая певчая птичка, которая обожает смотреть «Америка ищет таланты», «Маскированного певца» и любые другие шоу, где можно прыгать, танцевать перед телевизором и подпевать.
Для неё это просто очередная поездка, как в тот раз, когда они поехали в Диснейленд и в итоге оказались потными и разгорячёнными на обочине дороги со спущенным колесом, но Мелани всё так же счастливо пела на заднем сиденье.
Она ещё не знает, что когда папа сегодня вернётся домой, у него больше не будет ни жены, ни дочери.
Если спросить, Даниэль и сама не сможет объяснить почему. Дело не в том, что искра угасла, что магия исчезла. Для этого есть семейная психотерапия. Дело в том, что она вообще не чувствует себя замужней, когда Дэвид возвращается всё позже и позже каждую ночь, живя в офисе — или, возможно, в постели другой женщины. Она гадала, изменяет ли он, гадала, не мерещится ли ей случайный запах чего-то цветочного и приторного от него, но решила, что не хочет знать. Ей это не поможет.
Это не вернёт её любовь к нему. И не заставит его увидеть её после всех тех лет, что она была для него невидимкой.
Так жить нельзя, думает она, закидывая очередную коробку в багажник Kia и захлопывая крышку. Так жить нельзя. Ни один цветок не выживет без солнечного света.
Она не нежный цветок…
Но ей нужен свет.
Свет и, что важнее всего… пространство для роста.
Она в последний раз проверяет, всё ли на месте, заглядывает в окно к Мелани, машет ей пальцами и улыбается.
— Ещё минутку, солнышко, — говорит Даниэль, выпрямляясь и беря с панели приборов жёлтый конверт.
Он толстый, тяжёлый не столько своим весом, сколько тем, что означает.
Развод.
Официальный. Окончательный. Не просто разъезд и не временная пауза. Она больше не хочет ничего затягивать.
Сорвать пластырь одним рывком.
Оставить бумаги там, где он их найдёт, вместе с ключами от дома…
И уйти.
Её сестра ждёт её в Маунт-Верноне. Пусть она ещё ничего не сказала Амалии — решение было спонтанным, продиктованным внезапным, отчаянным порывом, — но Даниэль знает: сестра примет её с распростёртыми объятиями.
С распростёртыми объятиями и шансом начать новую жизнь.
Она быстро идёт по дорожке, теребя связку ключей. Ногтем раздвигает кольца, снимая с них ключи: от дома, гаража, сарая, запасной ключ от его машины. Она так поглощена этим, что не замечает, как дверь, которую только что закрыла, от лёгкого толчка снова приоткрывается. Не замечает ничего, пока не поднимает голову, чтобы пройти через прихожую, и не входит в гостиную…
И видит Дэвида.
Он сидит на диване — неподвижный, с идеально прямой спиной, подперев голову костяшками пальцев, и молча оглядывает небольшой беспорядок, оставшийся после того, как она забрала всё, что хотела и в чём нуждалась, оставив почти все дорогие, изысканные вещи на своих местах.
У Дэвида карие глаза — тот самый тёплый карий цвет, в который она когда-то влюбилась, напоминающий о газировке, которую они пили на двоих, и сладком шоколаде, вкус которого они делили в поцелуях. Но сейчас они почти чёрные. Чужие. Нечеловеческие. Она не узнаёт этот взгляд, пока он спокойно рассматривает её.
Он не двигается. Не встаёт.
Только смотрит на неё через всю комнату, крепче сжимая свободной рукой серебристый пистолет, лежащий у него на коленях.
Весь её мир сжимается до него.
Smith & Wesson.
Каждая деталь кажется неестественно чёткой, преувеличенной, почти карикатурной, и первая нелепая, паническая мысль, вспыхнувшая в её сознании, пока оно рассыпается на испуганные осколки, — что она не хочет умереть вот так, застреленной из пистолета, который выглядит так, будто сошёл с экрана мультфильма. Из тех, что Мелани смотрит с тем странным усатым коротышкой, Йосемитом Сэмом.
Она хочет бежать.
Но не может пошевелиться.
И только тогда понимает, что тихий шорох, который она слышит, — это конверт, сминаемый её пальцами, а глухой стук — ключи, выскользнувшие из руки и запрыгавшие по паркетному полу.
— Даниэль? — спрашивает Дэвид с обманчивой мягкостью. — Что здесь происходит?
Она не может говорить. Губы не слушаются, слишком онемевшие, слишком тяжёлые, а холодный, парализующий страх разливается по всему телу. В желудке словно лежит глыба льда. Ледяные щупальца расползаются по венам, отсекая её от электрических импульсов, управляющих движением, бегством, речью.
Но словно она всё-таки ответила, Дэвид переводит этот жуткий, испытующий взгляд на конверт в её руках.
— Развод? Ты собираешься подать на развод.
Он поднимается.
Он всегда был долговязым, и когда-то ей это нравилось. Нравилось, как это придавало ему элегантность и какую-то врождённую грацию. Но сейчас кажется, будто он стал больше, будто занимает собой всю комнату: мрачный, тяжёлый, массивный, словно вес пистолета удваивает и без того внушительную тяжесть его присутствия.
И только когда он встаёт, она замечает, что под пистолетом на его коленях лежало что-то ещё.
Большие глянцевые фотографии.
Они соскальзывают на пол и разлетаются вокруг его ног, словно осыпающиеся лепестки.
На одной она видит своё лицо.
На другой.
И ещё.
И ещё.
Её лицо — беззаботное, улыбающееся, ничего не подозревающее.
Не подозревающее, что каждый раз, когда делался очередной снимок, женщина на фотографии той ночью возвращалась в объятия мужчины, ещё не зная, что он — монстр.
Теперь знает.
Потому что монстр смотрит на неё его глазами.
Монстр идёт к ней, становясь всё ближе с каждой секундой.
Монстр говорит, и его слова прокатываются через невозможную, опустевшую тишину, разделяющую их.
— Ты не можешь развестись со мной, Даниэль.
Жуткое спокойствие его голоса словно принадлежит кому-то другому. Кому-то менее страшному, менее чудовищному. Тому, кто никогда не сделал бы того, что сейчас делает Дэвид.
Он поднимает пистолет.
Наставляет его на неё.
Палец ложится на спусковой крючок.
— И ты не заберёшь мою дочь.
Движение его пальца на спусковом крючке — и внезапно она снова может двигаться.
Ноги будто распрямляются сами собой, как пружины, и она бросается в сторону в тот самый миг, когда выстрел разрывает тишину дома. Оглушительный грохот, словно разом взорвалась целая связка фейерверков. В ушах звенит, пока она падает на пол.
Край журнального столика разлетается фонтаном щепок и стеклянных осколков.
Потом пуля врезается в стену. Штукатурка выдыхает облако белой пыли, оставляя чёрный бездонный глаз. Потом ещё один. И ещё. И ещё. Они преследуют её, складываясь в жуткий узор.
Но она бежит.
Уворачивается.
Прыгает.
Она выберется.
Боль приходит не первой.
Первой приходит удар.
Она никогда не задумывалась, какой силой обладает пуля, входящая в человеческое тело. Особенно когда входит слева — там, где сердце.
Именно этот удар швыряет её, закручивая, словно на карусели, когда крошечный кусочек металла, гонимый взрывом пороха, врезается в неё на скорости две с половиной тысячи футов в секунду.
Мир начинает кружиться.
В груди — странное ощущение: будто её одновременно распахнули настежь и наполнили обжигающим теплом. Жар всё разливается и разливается, пропитывая одежду.
Настоящая боль накрывает её лишь тогда, когда она ударяется о пол, и сила тяжести словно вырывает каждый нерв из его места.
Она снова не может пошевелиться.
У неё было всего несколько коротких секунд, а потом тело превратилось в камень.
Ствол пистолета — будто одна из змей на голове Медузы, пригвоздившая её к месту. Она не может отвести взгляд от его круглого, чёрного дула.
Начищенные чёрные туфли приближаются.
Чёрный глаз пистолета смотрит на неё сверху вниз — круглый, бездонный.
И только он остаётся чётким, когда всё остальное расплывается, становится чужим и страшным.
Мир больше не выглядит прежним.
Он перестал быть прежним с тех пор, как в её жизни появился Дэвид. И сейчас она лишь хочет вернуть время назад — туда, где цвета и очертания вещей ещё имели смысл, где она не знала, как медленно умирает любовь и как ощущается тело, истекающее кровью.
Тише, чем должно быть, думает она.
Почти... разочаровывающе тихо.
Потом она перестаёт думать.
Последнее, что она слышит, — тихий, зловещий щелчок: спусковой крючок начинает плавно уходить назад.
На этот раз…
На этот раз она чувствует запах его одеколона — густой, тяжёлый, смешавшийся с запахом её собственной крови.
До неё доносится ещё один звук.
А потом — её собственный медленный, хриплый выдох, когда последнее дыхание покидает её.
Потом всё стихает.
Остаются только крики Мелани.
— Мама! Мама! Мама!
Они тонут в пустоте.