[0: АНАТОМИЯ МЕСТА ПРЕСТУПЛЕНИЯ]

Дэриан Парк еще не знает, что он мертв.

Он пьян от вкуса сахарно-сладких губ, опьянен трепетом соприкосновения тел. Его кровь — цвета пульсирующих огней, добела раскаленная в венах, и когда музыка пронзает его насквозь, он становится бьющимся сердцем в движении, ввинчивается в сплетение извивающейся плоти, заполнившей переполненный клуб от стены до стены. Руки пытаются схватить его, притянуть ближе, завладеть им, но он флиртует и ускользает, оставаясь вне досягаемости.

Он не для этих мужчин. Он не для кого.

Дэриан дикий, и после дерьмовейшего разрыва в своей жизни он не готов позволить другому мужчине снова себя привязать.

Он опьянен властью собственного тела к тому времени, как жгучая сладость трех шотов сангрии с клубникой, опрокинутых один за другим, испаряется с языка и шипит в венах. Он — искра, поднесенная к бензину, готовый наделать глупостей, и, хотя он говорит себе уйти, прежде чем одна из этих глупостей обретет голос, имя и прикосновение шершавых рук к коже Дэриана, он уже знает: пустая боль в желудке не позволит ему уйти одному.

Он — фейерверк, взлетающий в небо, и он не хочет рассыпаться в одиночестве.

Одну сигарету, думает он. Одну сигарету, чтобы прочистить голову; потом он решит. Эники-беники, этот пальчик, тот пальчик, раз, два, я выбираю тебя. Кто-то ждет, чтобы уйти с ним сегодня ночью, но сначала нужно прийти в себя.

Он выходит через боковой выход у бара, сбегая от пульсирующего в паху баса в более тихие звуки дерганого уличного движения. Переулок пахнет дождем на асфальте и призраками прошлых курильщиков, их следами в окурках, прижатых к кирпичной стене клуба. Он закуривает, делает глубокую затяжку — огонь течет прямо в горло яростно и тепло — и размышляет, вспоминает о мужчине с коротко стриженными волосами и глубокими карими глазами.  Когда Дэриан флиртовал, ускользая от него, он на мгновение издал сладкий и волнующий рык, лизнувший языком спину, чтобы завязаться узлом в ложбинке позвоночника.

Его, решает Дэриан и стряхивает пепел с сигареты. Искры мерцают, падают, гаснут, не долетев до асфальта.

Жгучая петля боли смыкается вокруг его шеи, врезаясь линией разъедающей кислоты в плоть.

Он не чувствует, как сигарета падает из пальцев. Сигарета — уже ушедший миг, исчезнувший, забытый. Все остальные моменты исчезли. Всё до, всё после.

Есть только сейчас, борьба за вдох, рвущееся падение сердца, смятение пульса. То, как уличные фонари расплываются акварельными полосами, тая в глазах. Ощущение чего-то холодного и скользкого под хватающимися пальцами, прижатого к шее слишком плотно, чтобы оторвать. Оно сжимает, давит, и каждый вдох — узел.

Он странно осознает, что удушающий шнур, обернутый вокруг шеи, становится теплее с каждой секундой, впитывая жар его тела, забирая его, словно забирая жизнь.

Он чувствует чей-то запах, мускус чужого тела, врывающийся с каждым вздохом.

Всё медленно, так медленно.

Мысли.

Пульс.

Сердце, затихающее, пока не становится таким же приглушенным, как непрекращающийся бас клуба, фильтруемый изолирующими кирпичными стенами.

Он — кирпич, такой же тяжелый.

Он хочет бороться, но не может. Конечности деревянные, ноги прикованы собственным весом.

Это быстро, так быстро.

Он умирает, вот так просто. Он знает вкус собственного страха — он желтый, с кислинкой, сворачивает последние остатки клубники, оставшиеся на языке.

А потом его нет.

Его сигарета, забытая, лежит в луже, вишневый огонек погас, бумага впитывает остатки вечернего балтиморского дождя.