🩸🩸🩸

Гретта знала, что кто-то за ней придет, но, когда за ее спиной распахнулась со стуком дверь, все равно вздрогнула, чувствуя, как мурашки волной пробегают по плечам. Ей бы хотелось увидеть Пастушка или хотя бы ту милую малышку, что осмелилась заговорить с богиней и теперь периодически составляет ей компанию, но это была Игла. Она коротко кивнула, выразив свое уважение, и без промедления вцепилась в ручки инвалидной коляски, за скрипом колес которой Гретта скрыла вздох разочарования. 

Впрочем, ничего иного ждать и не приходилось – сегодня важный день начала Жатвы, да и все то и дело перешептываются о чем-то. Даже Игла, обычно не позволяющая себе лишнего слова, поделилась с Греттой откровением: сегодня перед рассветом ее ждет сюрприз. Девочка не знала, как на это реагировать, но о радости не шло и речи. Тревога тугим узлом тянула там, где когда-то был желудок. 

Перед тем, как вывезти Дочь Грибницы к опушке леса, ее омыли в теплой воде, одели в белое платье с ажурным воротом и короткими рукавами, оголявшими покрытые гематомами от постоянных инфузий предплечья. Вены Гретты, хоть и отчетливо виднелись под мраморно-белой кожей, все равно заставляли помучиться всех лекарей своей хрупкостью. Всех, кроме Иглы. У этой с виду черствой и угрюмой женщины удивительно получалось попасть в самый мелкий сосуд на запястье самой тупой иглой. 

Весь путь до ритуального места Гретта предпочитала рассматривать что угодно, кроме встречающихся людей и самой дороги – пластырь, удерживающий неподвижно внутривенную систему, пакет с питательными веществами, собственную босую ногу, собиравшую всю предрассветную росу по пути, на чуть погнутое неуклюжим Пастушком колесо, из-за которого коляска теперь подпрыгивала на каждой кочке. Конечно, можно было бы попросить исправить его, но тогда и воспоминания о драгоценных минутах, проведенных только вдвоем с ним, могут исчезнуть. Да и ни о чем просить Гретте не хотелось. Уж лучше так, чем чувствовать свой долг. 

- Вот мы и на месте, - Игла подала голос настолько тихо, что свист ветра в легкую мог бы унести ее слова еще до того, как они были бы услышаны. 

Гретта подняла глаза, набрав побольше воздуха в грудь, и наконец осмелилась осмотреть собравшихся вокруг большого костра под гигантским дубом. К ее ужасу, на этот «сюрприз» собрались посмотреть все и больше сотни глаз смотрело сейчас на нее. Она потупила взгляд, полностью сосредоточившись на потрескивающем огне, перед которым ее поставили, чтобы не выделять никого своим излишним вниманием. Игла же, оставив Гретту чуть вывезенной из круга вперед, заняла свое место среди фермеров за спиной своей богини. 

Дочь Грибницы измеряла свое ожидание обратным отсчетом от сотни до единицы. Успокаивала себя, убеждая, что все будет как обычно – песни, танцы, очередной забой скота в честь праздника и окропление корней деревьев и грибов кровью. 

На мысленном «сорок три» из круга вытолкали щуплую женщину, Гретта силилась вспомнить ее лицо, но тщетно – перед ней была незнакомка. Ее руки были связаны за спиной, взгляд бегал по лицам фермеров в немом вопле о помощи, а губы быстро шевелились, произнося: 

- Я не взяла много, я всего лишь хотела есть, хотела прокормить семью, я не виновата... 

Ее лихорадочную исповедь точным ударом палки под колени прервал Скотобой. Его Гретта узнает мгновенно, хоть лицо и скрыто за маской из черепа быка – по широким плечам и испачканной багровыми пятнами рубахе. Женщина упала на землю и задрожала, тихонько завывая. Плакала, продолжая шепотом умолять выслушать ее. 

Потом, не выходя из круга, заговорила Паучиха: 

- Наша богиня, - она подняла руку, жестом указав на Гретту, - изъявила невиданное благородство. Она просила, чтобы наши враги верой и правдой могли замолить свою вину перед нами. Чтобы они могли быть полезны. Мы не можем ослушаться воли Дочери Грибницы, потому что ее устами с нами говорит сама Грибница. Поэтому, эта воровка, заслуживающая самой позорной смерти, будет удостоена особой чести по милости нашей богини. 

- Пожалуйста, отпустите меня, пожалуйста, - молила пленница, рывком поставленная Скотобоем на колени. Ее испуганные глаза были направленны прямо на Гретту и ей было неуютно от этого взгляда. Она чувствовала его кожей, даже не поддерживая зрительный контакт с воровкой, - простите, я уйду и не вернусь. 

- Она сможет действительно искупить свою вину и быть свободной. 

Гретта не верила ни одному слову Паучихи, но как завороженная наблюдала за происходящим. У нее и выбора особого не было, даже лицо руками не закроешь – запястья привязаны к подлокотникам кружевными лентами, якобы для фиксации игл в венах, а по факту, чтобы Гретта не смогла навредить себе в том случае, если иначе повлиять на ситуацию не сможет. 

Паучиха кивает Скотобою и отступает в сторону, толпа в том месте тоже расступается, открывая обзор на выступающие из-под рыхлой почвы корни дуба, сплошь поросшие грибами и лишайниками. Пленница вырывается, когда мужчина тащит ее к нему, сопротивляется, когда ее укладывают вверх лицом, но не отрывает взгляда от Гретты и все кричит «Прошу!». Скотобой, присев за ее головой на корточки, кладет свою массивную ладонь ей на лоб, прижимая голову воровки к корням. 

- Не переживай, скоро все закончится, смотри на сеть ветвей, сквозь которые пробивается рассвет, - обманчиво убаюкивающе говорит Паучиха. 

До Гретты, наконец, окончательно доходит – пленницу не отпустят. Не в том понимании, в котором они обе этого хотят. Девочка ошеломленно и вместе с тем испуганно осматривает воодушевившуюся толпу, выискивая знакомое лицо Пастушка, и не находит его. По ее щекам текут слезы, но она даже не замечает этого из-за приступа страха за жизнь этой бедной женщины, по собственной глупости решившей обокрасть с виду безобидных фермеров, и ощущения своей безучастности. 

- Пустите ее! – кричит Гретта, прежде чем становится совсем поздно, в надежде, что ее-таки послушают. – Отпустите, я ее прощаю! – она, собрав последние силы, дергается в коляске, силясь сделать что-то, сама не ведая что. 

- Мы тебя прощаем, предательница, - говорит Паучиха, украдкой вытирая со впалых щек слезы. Гретта удивляется этому, но не придает значения, продолжая просить помилования для воровки. 

Скотобой быстрым отточенным движением по обнаженной шее женщины перерезает ей глотку невесть откуда принесенным серпом так, будто это какая-нибудь скотина, а не человек. Из раны алой струей бьет жизнь, заливает корни могучего дерева и впитывается в почву. Теперь эта жизнь принадлежит Грибнице. 

До ушей Гретты доносится нечеловеческий вопль боли, и она не сразу понимает, что так кричит она сама. Ее тут же обступают названные подружки и плачут вместе с ней, слезами заливаются буквально все собравшиеся, разделяя горе своей богини на всех. 

И даже по щекам Скотобоя, оставившего жертву и преклонившего колени перед Дочерью Грибницы, катятся слезы истинного горя. Он припадает губами к ее тоненькой кисти, придерживая все еще пытающуюся вырваться девушку за предплечье и оставляя на ее белой коже и белом платье алые следы жертвоприношения.