🤫

— Ой, всё, отвали, Абраксас, — закатив глаза, захлопнул дверь в спальню для мальчиков Реддл. Малфой вновь попытался завлечь его на вечеринку, что устраивали когтевранцы, назвав его неприступным девственником, и сказав, что он так и умрёт ни разу не проведя ночь с какой-нибудь красивой девушкой. У Тома были свои аргументы на эти высказывания, начиная тем, что умирать он не собирался, заканчивая тем, что... В прочем, этого достаточно.

Да и вообще, разве мог бы кто-то сравниться красотой с ним самим? Том очень сомневался, разглядывая себя в зеркале сейчас. Он был в комнате один, потому что все ушли на эту очередную пьянку, ради того, чтобы подцепить девчонку. Когда-нибудь до них дойдёт, что только единицы согласятся на такое, потому что родители тщательно проверяли большинство, чтобы удачно выдать их замуж. Хотя, конечно, если они хотели марать себя грязнокровками... Это их дело. Но Реддл считал это низостью.

Его черты лица сравнивали с чем-то божественным, ангел воплоти. Вот только тьма, живущая в нём, говорила об обратном. Эта тьма живая, она диктовала каким наиболее красивым способом можно убивать, и хотя он пока не пробовал ничего из этого... Он клялся себе опробовать каждый.

Подарком бога считали и его тело, которое не было чересчур худым, но и пухлым тоже не являлось. Такое, словно с него списывали статуи греческих богов. Идеал во всех смыслах, за исключением души. А кому сейчас не плевать на душу, когда в мире правит выгода и расчёт?

Том расслабляет узел на изумрудном галстуке с нашивкой герба факультета, всё ещё смотря в собственные глаза, подмечая то, что ему говорили все: щенячий глубокий взгляд, а в глазах будто разлили горячий тёмный шоколад. Мало кто замечал алый отблеск чистейшего зла. А Тома заводила эта внутренняя тьма.

Галстук отброшен на кровать, в пальцы уже расстёгивают пуговицы рубашки. Быстро, с желанием быстрее открыть вид на грудную клетку. Собственное подтянутое тело, с в меру развитыми мышцами, предстало перед ним. Тонкие аристократические пальцы мягко коснулись кожи под рубашкой, обводя все шрамы, полученные в приюте, так, словно видел их впервые и изучал. Его взгляд цеплялся за каждую деталь, каждую мелочь.

Вот тут наиболее рельефный белёсый шрам, он настолько старый, что Том уже и не помнил, когда получил его. В детском доме ему доставалось постоянно, если не от старших детей, то от воспитателей, в качестве наказания. Но ему всегда было плевать на это, разве что не в детстве, все удары до 7 лет он принимал со слезящимися глазами, чтобы потом в одиночестве поплакать, проклиная своих родителей, за то, что оставили его в этом месте. Потом он научится держать эту ненависть в себе, тихо ненавидя весь мир, и обещая себе изменить его.

Бомбёжка сказалась на нём, куча небольших шрамов по всему телу от осколков, если вдруг он не успевал добежать до бомбоубежища. Он ненавидел эти отметины на своём теле, ровно настолько же насколько ценил.

Он ненавидел тот факт, что его внешность так похожа на внешность отца, но ненавидеть себя не мог. Это было бы унизительно признать. Ему нравилось внимание, нравилось как на него смотрели. С обожанием. Сейчас он смотрел на себя также. Но всё кроется в том, что в отличии от всех, он мог рассматривать себя сколько ему вздумается, он мог ощутить свою кожу под пальцами. Том никогда не любил, чтобы его трогали.

Он оценивающе оглядывал своё тело, рубашка давно лежала на кровати, вместе с галстуком, а ремень и пуговица на брюках расстёгнуты. Он выглядел порочно даже для себя.

Внизу живота был синяк, не успевший сойти после приюта. Его там не любили, и никак не соотносили плохие вещи, происходящие в их жизни, с тем, что они трогали его. Да, безусловно, Реддл мог бы воспользоваться магией и тем ответить сразу, но... Чертовы правила запрещали использовать магию вне стен Хогвартса. Поэтому он мстил тихо, подливая в их еду яды, которые он успевал приготовить в школе, или влияя на них ментально, сводя с ума.

Брюки также оказались на кровати, брюнет проводил пальцами по худому животу, совсем рядом с резинкой от нижнего белья, изредка надавливая на синяк. Эта боль, заставляла чувствовать себя живым, а ему было страшно умереть. И пусть он создал то, что обезопасит его от гибели, он боялся, что это не сработает.

Миртл, конечно, была славной, но грязнокровкой, от такой грязи совершенно не жаль избавиться. Что он и сделал. Она хорошо помогла ему, стать бессмертным. За это он был благодарен. Что-что, но благодарным Том Реддл умел быть.

Его фокус вновь захватило собственное тело. Нижнее бельё было откинуто, и он рассматривал себя обнажённым. Это... Впечатляло. Рука легла на полувставший член, без раздумий, неосознанно. Пара движений вдоль органа, под пристальным наблюдением собственных глаз. Том действительно сомневался, что когда-либо видел своё тело, в такие моменты голова начинала предавать своего хозяина. Слизеринец поднял глаза на своё лицо, такое сосредоточенное и в то же время расслабленное. Тонкая грань между контролем и его потерей. Ещё несколько движений, но теперь кулак сжимается чуть сильнее, и из горла вырывается сдавленный стон.

— Чёрт, — Реддл откидывает голову на несколько секунд, но тут же теряет это ощущение... Его взгляд возвращается к зеркалу. Потемневший от расширенных зрачков, полный похоти. Взгляд, который распалят на действия, такие же пошлые. Парень закусывает губу, наблюдая за реакцией своего тела, которая возбуждает не хуже, чем парней из спальни девчонки. Ускоряет движения. Его тело реагирует каждый раз, когда он меняет ритм, усиливает давление, или изменяет тактику, ему хочется почувствовать больше. Вторая рука скользнула к шее, обводя рельефы на ней, пока ноги не начали подкашиваться и не пришлось опереться ей на зеркало.

Казалось прошла вечность, прежде чем он смог кончить. Кончить на своё собственное отражение в зеркале. Том опёрся лбом на стекло, приводя сбившееся дыхание в норму.

— Салазар, хорошо, что я не привёл никакую девчонку, — хохотнул вошедший в спальню Абраксас, оглядывая обнажённую спину своего однокурсника. Том дёрнул плечом, не отрывая головы от зеркала. Блядство, он не закрыл дверь. — Я, конечно, знал, что с хогвартскими девушками у тебя не клеится, но...

— Заткнись, Малфой, — прошипел Реддл, призывая к себе волшебную палочку и полотенце. Несколько движений и зеркало приобретает потребный вид. А сам Том уходит в ванную. Абраксас будет молчать, потому что сам ни раз попадался на глаза Тому, в то время, когда доводил себя до оргазма. Они просто молча решили не поднимать эту тему. Никогда. Это табу.